В Новокузнецке мучился Токаренко.
— Бедненький! — пожалела его жена.— Бледненький мой! Это все твои конфеты.
— Тьфу! — сказал на это Токаренко.— Я капусты хочу, квашеной такой.
Ушла жена за капустой, с Токаренко дочка осталась.
— Сбегай,— сказал Токаренко дочке,— в гастроном. Я этой самой хочу... горькенькой такой.
Ушла в магазин и дочка.
Принесли главе семьи бутылку горькой и капусту просимую. Откушал Тонаренко и...
— Тьфу! — говорит.— Желудок мой, кажется, возражает...
А все оттого вышло, что надорвался Тонаренко по месту работы. Даже зубы себе испортил.
Несладко ему жилось последние три года. Оформился он на кондитерскую фабрику экспедитором — и на тебе: ну столько там продукции оказалось, и смотрели на этот факт ну, так, сквозь пальцы, что продукцию эту прямо бери — не хочу...
Ну, а Токаренко захотел. Прикарманил для пробы горсточку, другую — ничего, внусно. Ну, он пару килограммчинов — хоть бы хны. Пришлось уж совсем повадиться. Для дома потрудиться, для семьи.
Да только вот жена и дочка съедать привозимое не управлялись, и это было огорчительно. Приходилось больше на свои силы рассчитывать. То есть кушать конфеты до обеда, после обеда и вместо обеда. Вместо обеда Токаренко карамельный суп-компот придумал. Варил конфеты прямо с обертками. Как картошку в мундире. Похлебку ел с хлебом, фантики выплевывал.
А здоровье все равно подорвал. Можно было бы продавать конфеты, скажем, на рынке, но к частной торговле Токаренко относился отрицательно, да и милиции опасался основательно.
И небезосновательно. Нагрянула-таки милиция с обыском и растерялась. Нечего было обыскивать, вся квартира напичкана конфетами: мешки, ящики, коробки, банки, кастрюли — все с конфетами... Даже в ванне конфеты. Даже просто на полу валяются...
Взвесили — полторы тонны.
— Когда будете носить передачу, — попрощался с семьей Токаренко, — чтобы у меня без этого,— кивнул он на конфеты.— Не отравляйте мне жизнь!
П. Машкин