Пьеса Фридриха Шиллера "Разбойники" была впервые сыграна на русской сцене 5 октября 1814 года в бенефис великого актёра Алексея Семёновича Яковлева, исполнявшего роль Карла Моора. К тому моменту трагедия была известна в России уже 17 лет, — во-первых, в подлиннике (по спектаклям немецких трупп во французской адаптации), во-вторых, благодаря опубликованному переводу, который был сделан в 1793 году будущим профессором Московского университета и драматургом Николаем Сандуновым, тогда руководителем театра воспитанников Благородного пансиона. Карл Моор стал вершиной сценической карьеры Яковлева, его звёздным часом. Успех был оглушительный, и во многом благодаря актёру пьеса Шиллера ставила глубокий след в сознании целого поколения зрителей... многие из них помнили, что ровно за год до премьеры Алексей Яковлев пытался покончить с собой, полоснув бритвой по горлу.
Сын костромского купца, Алексей Яковлев (1773-1817) получил образование в приходском народном училище. Раннее сиротство (он потерял мать в 9 лет, отца — ещё раньше) отразилось на характере и без того ранимого, впечатлительного мальчика. Попав в семью старшей сестры Пелагеи Шапошниковой, он был лишён выбора — единственный путь его был за гостинодворский прилавок. Сделавшись сидельцем в галантерейной лавке, Алёша пристрастился к чтению, самоучкой пополняя свои знания и развивая интуитивно свой художественный вкус. В особенности увлекали Яковлева поэтические произведения, под впечатлением которых он сам решил заняться литературной деятельностью — начал писать стихи лирического и духовного содержания. Одновременно Яковлева увлекает и декламация стихов.
Позднее, вместе с Григорием Жебелевым (сидельцем другой лавки, а впоследствии тоже актёром) Алексей знакомится с театром, и даже сочиняет собственный драматургический этюд "Отчаянный любовник". Именно это произведение служит поводом для знакомства Яковлева с директором банка Перепечиным, а через него — с Иваном Дмитревским, виднейшим театральным деятелем того времени, актёром и педагогом. Уже первая встреча с молодым поэтом-самородком убедила Дмитревского в его исключительном даровании. Без труда уговорив Яковлева дебютировать на сцене, Дмитревский взялся подготовить его к первым спектаклям. В 1794 году состоялся дебют Яковлева сразу в трёх ролях: Аскольда в трагедии Сумарокова, Доранта в комедии "Ревнивый" и Синава в пьесе Сумарокова "Синав и Трувор". Успех дебюта превзошёл все ожидания.
"При первом появлении на театре он привел в восхищение зрителей. Высокий и статный рост, правильные и выразительные черты лица, голос полный и в возвышении яркий, выговор необыкновенно внятный и чистый и, наконец, чувствительность и жар, часто вырывающийся из пламенной души его, предвозвестили уже в нем артиста, долженствующего сделать честь нашему театру..." (Цит. по: Куликова К. Ф. "Российского театра первые актёры")
Быстро и неожиданно, будто каким-то чудесным превращением, из бедного сироты, купеческого сына, Яковлев обратился в первого придворного актёра. Все главные роли амплуа "первого любовника" отошли к нему. Отношения с Дмитревским стали сложными: старик любил своего подопечного, но считал, что тот "упрямец и большой неслух"; Яковлев был ему благодарен, но дерзко заявил, что "обезьяною никогда не буду, а хорошо или дурно играю — решать публике".
Отсутствие систематической подготовки и привычки к дисциплине, однако, вскоре сказались, в особенности из-за личных свойств Яковлева. Мечтательный и чувствительный по натуре, Яковлев был крайне несчастлив в личной жизни. Полюбив партнёршу по сцене, замужнюю женщину Александру Дмитриевну Каратыгину, он пронёс это сильное, но безнадёжное чувство через всю жизнь. То глубокой грустью, то терзанием неутолимой страсти пронизаны его стихи, которые он продолжал сочинять. И от себя лично, и устами своих сценических персонажей описывал отчаяние, нежность, необузданность страстей, охватывающих людей неординарных, противоборствующих не только с недругами, но и с самим собой (сборник был назван "Мрачные мысли").
В быту этот душевный надлом привёл его в конце концов к психической неуравновешенности и хроническим запоям; на сцене — к субъективизму в творческой работе. Другими словами, лучше всего Яковлеву удавались роли, отвечавшие его личным душевным переживаниям. Не имея актёрского образования, он творил главным образом на эмоциональном подъёме, терпя неудачи в случаях, когда ослабевало его внутреннее напряжение. К тому же, молодому ещё человеку немудрено было потерять голову от триумфов, так легко ему доставшихся, и увериться в собственной гениальности; к этому вскоре присоединился загул в компании поклонников его таланта. Эта болезнь не только отразилась на творчестве Яковлева, но исказила его характер, сделав его неудержимо заносчивым, самоуверенным и грубым.
"Яковлев имел часто восхитительные порывы гения, иногда — порывы лубочного Тальма" (А. С. Пушкин)
Но когда сила его эмоционального переживания была велика, и актёра посещало вдохновение, он покорял весь зрительный зал...
В творчестве Яковлева исследователи выделят три основных периода. Первый — когда он играл в трагедиях Сумарокова и Княжнина, а также в пьесах драматургов-сентименталистов. Второй был связан с исполнением главных ролей в трагедиях Озерова. Превосходные внешние данные (высокий рост, правильные черты лица, чарующий голос) в сочетании с величайшей силой воздействия на публику позволяли ему создавать героические, и вместе с тем человечные образы. Наконец, третий период, закат жизни Яковлева, ознаменован исполнением роли Карла Моора в "Разбойниках" Шиллера.
"В этой роли он превзошёл себя..."
К 1813 году имя Яковлева гремело. Он получал жалованье в 4000 рублей, на полторы тысячи больше, чем предшественники, бывшие премьеры труппы. Зрители его обожали, в театре окружали зависть, лицемерие и подобострастие. Александра Дмитриевна была переведена на роли "благородных матерей", её место заняла молодая красавица Екатерина Семёнова, с которой трудно было найти общий язык. Приступы чёрной меланхолии овладевали Яковлевым всё чаще, он то угрюмо сидел в одиночестве, ища в книгах ответы на свои вопросы, то сказывался в театре больным — и приказывал кучеру гнать лошадей в кабак... 24 октября весь Петербург был потрясен вестью: любимец публики, "звезда" Александринского театра пытался покончить жизнь самоубийством.
"Вовремя поданная ему помощь спасла его от явной смерти; рану немедленно зашили, и приняты были самые старательные меры для его излечения... Все классы общества были проникнуты горячим участием и соболезнованиями к своему любимому артисту; старшие воспитанники Театрального училища днем и ночью по очереди дежурили у него в продолжение шести недель, - вспоминал Петр Андреевич Каратыгин. - И когда по выздоровлении Яковлев вышел первый раз на сцену... то восторг публики дошел до исступления, театр дрожал от рукоплесканий, и в продолжение нескольких минут ему невозможно было начать своей роли".
Выздоравливая, Яковлев как будто хотел начать новую жизнь. Ему сложно было исполнять прежний репертуар, чудесный голос после операции был уже не таким чистым и звучным. Он бросил пить, перестал бывать у Каратыгиных, даже когда заболела чахоткой Александра Дмитриевна. Казалось, единственное, что его теперь интересует — это театр. Для бенефиса он выбрал Спартака, но спектакль прошёл всего 3 раза. А вот "Разбойники", каким-то чудом миновавшие цензурный запрет, стали грандиозным событием в жизни театрального Петербурга того времени.
В этой роли Яковлев, как писали современники, превзошёл самого себя. "Так прекрасно и совершенно не создавал её ни один из предшествующих европейских артистов. Это была безграничная лава чувств и страсти, вытекавшая из прекраснейшего сосуда" (Ф. Кони). В этом Карле Мооре, открытом с детства всему доброму и прекрасному, будто бы непрерывно боролись два стремления — жажда справедливости и необходимости добиваться её жестокими, беспощадными средствами. Стараясь внедрить насильно божеские заповеди в безбожном мире, он их же и нарушал; бросал вызов мирозданию — и сам не справлялся с последствиями собственного грозного бунта. Не впервые Яковлев создавал на сцене образ человека, желающего добра и свободы, но свободолюбие которого приобретало форму презрения к обществу; однако именно Карл Моор стал высшей точкой развития этой темы.
Мотивы житейской неудовлетворённости, безответной любви, тоски по идеалу, непримиримый разлад между личностью и окружающим миром, которыми овеяна вся актёрская биография Яковлева, и которые всегда находили живейший отклик зрителя, по самой сути роли Карла Моора приобретали бунтарский характер, обнаруживая в его творчестве предромантические тенденции. В его игре ощущалось усиление индивидуального, лирического звучания, не свойственного классицизму и неоклассицизму; произошло обогащение психологического содержания сценического образа.
Карл Моор пытался осмыслить, отрефлексировать мучившие его душу противоречия — и не мог найти им оправдания, опутанный и сбитый с толку противоречиями окружавшей жизни. Он любил Амалию — и убивал ее кинжалом, будучи не в силах противостоять кодексу "разбойничьей" чести. "Я сам мое небо и мой ад!" — восклицал он, приводя зрительный зал в восторг.
Бенефис Яковлева имел такой оглушающий резонанс, что русским "Разбойникам" путь на сцену снова был решительно прегражден. Долго играть свою главную роль актёру не пришлось...