Трудно представить себе, что когда-то Высоцкого считали «просто» певцом, исполнителем авторских песен. Трудоустроенные поэты, члены Союза писателей СССР, относились к нему снисходительно. Гитарные аккорды и хриплый голос не вязались с обликом замороченного стихотворца.
В этом тексте я не берусь рассуждать о поэзии Высоцкого в целом. Это обширная тема, мне не хватит таланта сказать так, как хотелось бы.
Однако я хочу высказаться по частному моменту. На него навело меня такое стихотворение:
Ну вот, исчезла дрожь в руках,
Теперь – наверх!
Ну вот, сорвался в пропасть страх -
Навек, навек.
Для остановки нет причин -
Иду, скользя,
И в мире нет таких вершин,
Что взять нельзя.
Среди нехоженых путей
Один – пусть мой.
Среди невзятых рубежей
Один – за мной.
А имена тех, кто здесь лег,
Снега таят.
Среди непройденных дорог
Одна – моя.
Здесь голубым сияньем льдов
Весь склон облит,
И тайну чьих-нибудь следов
Гранит хранит,
И я гляжу в свою мечту
Поверх голов
И свято верю в чистоту
Снегов и слов.
И пусть пройдет немалый срок -
Мне не забыть,
Как здесь сомнения я смог
В себе убить.
В тот день шептала мне вода:
"Удач всегда…"
А день… какой был день тогда?
Ах да – среда!..
Немного отвлекусь от темы и скажу вот что. Я стал интересоваться поэзией довольно поздно, уже после окончания института, работая молодым специалистом-электронщиком. Начал с Есенина, а затем проштудировал весь Серебряный век. В том времени меня интересовали не только стихи, но и взаимоотношения основных участников художественной среды. Уже тогда мне бросилось в глаза, как быстро символизм начала XX века зашёл в творческий тупик. Основными признаками этого тупика стали оторванность литературных тем от реальной жизни, чрезвычайная теоретизация поэтических методов и пренебрежительное отношение к поэтам «низких» тем.
Все символисты дореволюционного Петербурга закатывали глаза, слушая стихи Маяковского. Их шокировали современные слова и, особенно, жаргонизмы. Это было немыслимо в эстетике Бальмонта, Брюсова, Гумилева:
– И никаких гвоздей!
– Аделину Патти знаете? Тоже тут.
– Не слышу без очков.
– Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?
Во всех своих рассуждениях питерские поэты исходили из тезиса о том, что Маяковский талантлив, но до настоящей поэзии не дорос. Я всегда считал такой взгляд вопиюще предвзятым. Доказательством близорукости тогдашних вершителей литературных судеб явилось то, что с победой большевистской революции прежняя поэзия античных метафор и готического романтизма исчезла в мгновение ока. И не в силу репрессий, а из-за потери интереса к ней читательской массы.
Я сделал это отступление потому, что отношение к Владимиру Высоцкому со стороны официальных поэтов в СССР полностью повторило историю с Маяковским. Общее мнение было таково: да, занятно, местами впечатляет, но … это не поэзия.
В приведённом стихотворении Высоцкого «Ну вот, исчезла дрожь в руках …» заметна та же уличная интонация, которая была так свойственна Маяковскому. Заметили? Последнюю фразу «А день… какой был день тогда? Ах да – среда!..» вполне мог бы написать не Владимир Семёнович, а Владимир Владимирович. Оба этих поэта вдохновлялись не схоластической теорией стихосложения, а жизненными страстями своих современников. И использовали при этом современную фразеологию, а не нафталинные риторические шаблоны.
Поэтому я и люблю их обоих особенной любовью. Не смейтесь, но порой они представляются мне старшими братьями, близкими и родными. Никогда я не сказал бы такого, например, о Гумилёве.
