Лукошкин пробирался к своим. Ему просто кровь из носу нужно было перебраться на тот берег, там и были свои. Он помнил бой, помнил своих корчащихся бойцов. Но как он оказался в этом непролазном лесу, да ещё и совершенно один, он никак не мог вспомнить. Да это сейчас не важно.
Важно было найти ту избушку на берегу, и того старика, что сможет перевезти на другой берег, к своим. Это сейчас первостепенная задача.
А откуда он знает про старика? Откуда знает про избушку? Об этом Лукошкин тоже не помнил. Он просто знал, что так надо. Видимо, его просто контузило в том бою, отсюда и память обрывками.
Вот и спуск к реке. А там, средь деревьев, и избушка притаилась. Значит, он делает всё правильно.
Старик был угрюм и неприветлив. Лукошкин объяснил ему ситуацию, и попросил срочно перевезти на тот берег, на что тот, выдержав длительную паузу, буркнул, что необходимо подождать ещё одного. Мол, тот уже на подходе.
Старика звали Харитон Онисыч. "Странный дедушка," - промелькнуло у Лукошкина, - "Имя ещё понятно, но что за отчество?"
Темнело. Никто не шёл больше. Кто таков? Когда придёт? И откуда дед знает о нём? Вопросы сменяли один другого, но не было ни злости, ни тревоги. Лукошкин поймал себя на странном безразличии ко всему происходящему.
Тут дверь отворилась, и в избушку вошёл мужчина в военной форме. Что? Немец? Точно, это был немецкий офицер! Лукошкин почему-то не вскочил, не выхватил пистолет. Странное состояние прострации.
- Доброго вечера, - неожиданно на чистейшем русском произнёс немец.
- Привет, - выпалил Лукошкин, продолжая удивляться самому себе.
Пока Онисыч мудрил с самоваром, между солдатами завязался разговор.
- За что вы воюете? - спросил Лукошкин.
- За светлое будущее. - с улыбкой ответил обер лейтенант.
- Разве к светлому будущему можно прийти через горе и смерть, которое вы несёте?
- К свету всегда идут сквозь тьму, а к радости и блаженству - через боль и страдание. - немец говорил это с той же беззлобной улыбкой.
- Нет, лейтенант. За светлое будущее воюем мы, ибо дело наше правое, и победа будет непременно за нами. - парировал Лукошкин, удивляясь тому, что не чувствует к немцу ни злости, ни ненависти.
У каждого была своя правда, и каждый за эту правду готов был стоять до конца.
- Ладно, спорщики, угомонитесь! Вот сейчас чайку попьём и поедем. - из темноты показался Харитон Онисыч, с парящим самоваром.
Испив на дорожку чайку, все трое собрались уж выходить, когда в избушку ввалился наш, советский НКВД-шник. Не обращая внимания на немца, в компании с капитаном Лукошкиным, он обратился к старику.
- Харитон Онисыч, перевези на тот берег, очень надо!
- Кудыы? Рано тебе ещё! Вон, сиди, пей чай и дожидайся. Коль твои всё успеют до моего возвращения, то перевезу и тебя.
Тот беспрекословно подчинился и без слов сел чаёвничать, троица же вышла и направилась к лодке.
- Онисыч, а чего ты его не взял? Места ж в лодке вона сколько! - спросил Лукошкин, когда они отплыли от берега.
- Куды ж я возьму, коль его ещё земле не предали! Так и лежит, где разорвало снарядом. Его лишь слегка присыпало, вот он и прибёг!
- Что значит, его не предали земле? А нас что, предали? Я что, умер? - не унимался Лукошкин.
Только сейчас он понял, что его не контузило тем взрывом, а убило. Вот почему он появился в том лесу ниоткуда! Вот почему ему нужно было к этому деду! Вот почему он так хорошо знал дорогу.
- Старик, ты кто? - спросил Лукошкин с внезапно охватившей его тоской и печалью.
- Я - то? Я - ХАРитон ОНисыч. Харон, если коротко. Проводник в мир мёртвых. А это - река Стикс.