Однажды холодным ноябрьским вечером на одной из улочек московской окраины, которая давно превратилась в центр, неспешно прогуливались два поэта и о чем-то тихо спорили.
Кто только не бродил по Тверской-Ямской, и поэты, и чиновники, и лимитчики. И все спорили. И все полушепотом, оглядываясь. Однако НАШИ ГЕРОИ были не простыми обывателями и не безвестными поэтами, а будущими классиками. Борисом Пастернаком, которого спустя 20 лет будут не читать, но осуждать, и Осипом Мандельштамом, который совсем скоро сгинет в лагерях.
Мандельштаму сдержанность и лицемерие были не свойственны. Как и многим настоящим поэтам. Посетившую его мысль он тут же облекал в стихи, а со стихами поступал, как и полагается, — читал их каждому встречному. Увы, в тридцатые годы творческую интеллигентную посещали не самые радостные мысли. В основном связанные с культом личности и "кремлёвским горцем".
В ноябре 1933 года он написал стихотворение, которое прочитал полутора десяткам человек. Каждый из них пересказал по памяти его своим знакомым. Знакомые, в свою очередь, поделились стихотворными строками с другими своими знакомыми. Таким образом спустя несколько недель после того злополучного ноябрьского дня произведение Мандельштама знала вся Москва.
Арестовали его не сразу, а лишь спустя полгода. Сперва отправили в ссылку в Чердынь. Потом перевели в Воронеж. Поговаривали, что перевести в Черноземье Мандельштама приказал сам Сталин, возмущенный арестом талантливого стихотворца.
В 1937 году Мандельштам вернулся в Москву. Столичные литературные критики встретили его негостеприимно и обозвали "похабным". Но это было полбеды. Беда в том, что вскоре присмиревшего за годы ссылки поэта снова арестовал. На этот раз отправили в лагерь, где он в том же году и умер.
Но вернёмся на Тверскую-Ямскую, к тихому спору Мандельштама и Пастернака. Предметом того спора было то самое стихотворение.
Борису Леонидовичу оно не понравилось. "Это не литература, к поэзии это не имеет отношения, это акт самоубийства", — сказал Пастернак. И попросил больше никому его не читать.
Мандельштам не послушал.
Кремлёвский горец к талантливым поэтам и писателям относился благосклонно и, возможно, закрыл бы глаза на выпад экспансивного болтуна. Но ведь в стихотворении Мандельштама речь шла не только о тараканьих усищах, но и о "сброде тонкошеих вождей", а уж эти из страха и стремления выслужиться никого не жалели.