(книга «Больше, чем тире»)
Рукоприкладство у нас в системе не то что бы не приветствовалось, и не то чтобы оно категорически запрещалось - оно безжалостно каралось путём безапелляционного отчисления из стен училища негодяя с соответствующей пометкой в личном деле, не дававшей тому никакой перспективы возможного восстановления в любом другом военном училище. Правда за те пять лет, которые мне посчастливилось обучаться в нашем военно-морском училище, подобных прецедентов не случалось ни разу, хотя слухи о возможной жестокой каре за сие остужали некоторые горячие головы и вспыльчивые натуры.
Нет, конечно же, без лёгких стычек, сродни вспышкам молний на ночном небе, под конец учебного семестра у нас не обходилось. Но это были, так сказать рабочие сбои из-за эмоциональной усталости, которые доходили только до первого обмена физическими контраргументами. После чего конфликтующие стороны быстренько разводились по разные стороны и старательно успокаивались их одноклассниками покруче всяких там дипломированных психологов. Так что курсанты всегда старались блюсти неприкосновенность своих временных оппонентов и трепетно относились к терминам благородство, взаимное уважение, честь и достоинство.
Но вот однажды у нас случилась такая нехорошая и очень неприятная ситуация, когда с десяток человек одновременно готовы были поступиться с главными постулатами и принципами нашей системы, и попросту намылить шею и оторвать все лишние выступающие из туловища органы, ощущалы и щупальца одному одиозному матросику из роты обеспечения. Но, тому опёнку на помощь вовремя подоспела его мама… Хотя, расскажу я вам об этом по порядку.
Для вас уже не секрет, что весь первый этаж нашей пятаковской общаги занимала санчасть, на своём курсантском сленге мы её называли «санической частью». Кроме всех прочих кабинетов с узкими медицинскими специальностями, отдельного помещения аптеки, стоматологического кабинета и даже флюорографии, в санчасти был ещё и лазарет на пять комнат-палат для четырёх пациентов в каждой. Таким образом, наш местный лазарет мог одновременно принять в свои лекарские объятия как минимум двадцать не совсем смертельно больных курсантов. К чему такие интимные подробности? Так вот в этом и состоит сама суть предыстории нашего рассказа.
Конечно же, все больные лазарета тоже местами, пускай и полуживые, но всё же люди со своими капризами, проблемами и постоянным желанием чего-нибудь поесть. Но вот беда - лазарет не располагал своей собственной столовой или рестораном, и поэтому три раза в день еду для больных приходилось доставлять из курсантской столовой, располагавшейся всего-то в полукилометре от санчасти. Для этих целей на постоянной основе назначается специальный матросик из роты обеспечения училища. В каждом военном училище имеется такая специальная рота, в которой проходят срочную службу обыкновенные матросы и старшины. Рота обеспечения считается одним из самых тёплых мест на флоте: в удобстве, в относительном комфорте, да ещё место службы располагается в городской черте, а не в каком-нибудь отдаленном гарнизоне. Но в эту роту попасть не так уж и просто. Кандидат должен обладать несколькими врождёнными или приобретенными в ПТУ талантами, такими, как шофёр, повар, слесарь, плотник или сантехник, пускай даже кроликовод-любитель или флорист-цветовод. В нашем училище всё пригодится и всяк найдёт себе рациональное применение. Но бывает и так, что военная система вдруг даёт небольшой сбой, и в роту попадает некое туловище, которое ничем не обладает, которое не обременено никаким образованием и его лицо никогда не бывает обезображено игрой ума или хотя бы какой-нибудь мысли. Но зато у подобного имбицилла за спиной стоят некие влиятельные родственники, которые и развратили его в детстве до полной инфантильности и экзальтации.
Вот такое тело однажды и объявилось в роте обеспечения нашего училища. Сразу же после переодевания в матросскую форму и по острому романтическому желанию, это туловище направили послужить на настоящем железе – в дивизион учебных катеров в городе Балтийск. Спустя какое-то время этот моллюск стал жутко тяготиться и суровостью морского климата с непрекращающимися «двадцатисеми-балльными» штормами в гавани, и аскетичностью флотского быта, и казённым – совсем не домашним - рационом, и даже ужасной отдалённостью от родного Калининграда, где в одиночестве своём сиротливо коротала дни его влиятельная мама. А в ДУКе служили обыкновенные нормальные парни, по сути своей боевые и работящие ребята, которые не стали мириться с ленивыми выходками этого увальня, и несколько раз прописали ему сурового флотского неудовольствия в виде физического замечания. Брюхоногий моллюск не стал ни писать рапортов, ни жаловаться замполитам на неуставщину. Он просто позвонил своей мамочке и та, каким-то образом смогла избавить единственное своё чадо от службы на «проклятых галерах». Она выбила-вытребовала ему другое место – поспокойнее и подальше от воды, и почти у самой кухни, а точнее - к самому заднему и весьма отдалённому двору камбуза: в училищном свинарнике. Чем не самое тихое и беззаботное место? Правда инфантильное чадо, как, впрочем, и всегда, перевод к новому месту службы восприняло без особого энтузиазма, хотя там не было ни драчливых сослуживцев, ни строгих начальников. Был только взвод веселых розовых пятачков, да безобидный начальник свиноподразделения – стареющий старший мичман переходного возраста, который готовился в скором времени перейти от службы на пенсию, и поэтому выращивал на казенных харчах для своей усадьбы совместно с училищными свиньями и пару персональных хрюшек. Хрюшки встретили нового свинопаса с удовольствием и радостью, сразу же приняв его за своего – он был таким же кругленьким с белесыми бровками и ресничками на розовеньком пухлом личике и в вечно засявканной и мятой робишке. Не будем описывать все нехитрые функциональные обязанности свинонаблюдателя, но и здесь он умудрился так напортачить, что несколько ни в чём не повинных свинушек в связи с преждевременной кончиной были вынуждены отправиться в мясоразделочный цех училищной столовой. Остальная же часть уцелевших парнокопытных животных, истерично размахивая своими хвостиками, в панике разбежалась по окрестным садам и огородам, ища спасения у сердобольных соседей. К сожалению начальника свинарника, среди невинных жертв оказалась и парочка его любимых свинушек, так и не доживших до пенсионной эпохи своего хозяина. А ведь он говорил своему подчинённому и строго настрого предупреждал, чтобы в помоях не было никаких зелёных заквашенных помидоров, которым в виде приправы иногда подавали курсантам на обед. Конечно же, не все курсанты съедали этот экстремальный деликатес, и его отправляли в общую бочку пищевых отходов. А командир свинофермы с некоторым недоумением постоянно произносил: «Курсанты помидоры не едят, свиньи от них дохнут, а выбрасывать жаль»…
Но как бы то ни было, получив от начальника свинозаведения отменных звиздюлей и в придачу на посошок ещё и дарового свиного навоза полный рот, свинопас-нелюбитель опять пожаловался маме на всю суровость, тягость и лишения воинской службы в очень уж заглублённом тылу. Та же с библейскими стенаниями бросилась к начальнику нашего училища вымаливать своей кровиночке, страдающей хронической ленью и фатальным разгильдяйством должность попрестижнее и поспокойнее.
И, о чудо! Ведь нашлась же такая должность. И прямо в нашем училище! Елка-палка! Должность помощника дежурного фельдшера при лазарете нашей волшебной санической части. Теперь обязанности нашего опёнка были проще пожарного ведра, висящего на выцветшем от времени красном щите и покрытого паутиной вечного забвения и тлена! Доставлять три раза в день в лазарет для больных пищу, мыть посуду и относить на задний двор камбуза остатки еды. Ну а также помогать наводить порядок в лазарете – раз в сутки пропылесосить красную ковровую дорожку в коридоре, да по указанию фельдшера или медсестры кое-что помыть или поднести. Ну, ведь не пыльная работа. Не правда ли? Проще пареной репы. Ан нет. И тут наш моллюск сумел наплужить, (примечание: «наплужить» – это такой изысканный курсантский диалект, от слова «плуг», который во всем мире считается самым лучшим тормозом на свете, даже лучше адмиралтейского якоря) и снова стал тяготиться суровостью всей военной службы. Теперь это тело всячески старалось отлынивать от своих прямых обязанностей, пыталось прятаться в поисках места безмятежной дремотной медитации, где можно было безболезненно дождаться такого желанного дембеля. Но самое главное – оно искренне ненавидело курсантов, особенно больных и немощных, заставлявших его так неистово трудиться и три раза в день метаться между санчастью и камбузом.
Наступила весна! Такая желанная и тёплая! Теперь наш опёнок, забившись в свой не пыльный угол подсобки, тихо радовался скорому дембелю, который должен был наступить для него грядущей осенью. Осталось дотерпеть-дотянуть-дострадать всего-то ничего! Но тут случилось нечто странное и страшное, враз поставившее его ленивое благоденствие под прямой и мощный курсантский удар в прямом смысле.
Как справедливо сказано в песне Сергея Трофимова:
«Все-таки весна — это чудо от Бога,
Тайна Мирозданья в улыбке Творца.»
Ах! Весна! Возрождение и свет! Надежды, мечты и страсть! По весне на Божий свет выглядывает свежая робкая травка, всякие там неактуальные былинки, радостные насекомые в перерывах опыления первых цветочков стараются мимоходом ещё и поразмножаться – себе на потеху и на радость Создателю. Но по весне, к сожалению, наружу выползает и то, чем гадили всю зиму напролёт все представители этого мироздания... С окончательным приходом весны, а это по традиции считалось именно 22 апреля, в нашей системе организовывали ударный коммунистический субботник – то есть праздник добровольного труда.
Суть субботника была удивительна и одновременно однообразна своим исполнением. С утра, сразу же после возвышенных и вдохновенных замполитовских речей, все бросались на свои объекты приборки и заведования. Отскабливались от бумаги заклеенные на зиму рамы, стекла приобретали свою первозданную прозрачность. На центр помещения (не важно какого) из самых потаённых уголков, закромов и сусек вываливалась всякая неактуальная и ненужная мелочь, мусор и остатки жизнедеятельности из совсем недавнего прошлого. Вся эта процедура занимает пару-тройку часов. Начальник, обходя свои владения, с нескрываемым удовольствием отмечает приятную активизацию приборочной деятельности своих подчинённых, которые в этот момент тщательно протирают окна, рамы или вытирают пыль на косяках… Всё работает и функционирует ради флотской чистоты и коммунистической солидарности. Но вот подходит вечер. А как такового порядка ещё и не видно. И всем уже так неистово хочется поскорее завершить этот праздник труда. Теперь командир обходит объекты с недовольным видом, постоянно задавая один и тот же риторический вопрос: «Когда же вы уберете весь этот бардак?» Да и всем уже этот субботник порядком поднадоел, участники которого теперь старательно распихивают обратно по сусекам и закромам всё то, что утром было с таким торжеством вывалено на середину. Теперь осталось только быстренько смести веником следы былой генеральной приборки на совочек, и поскорее мокрой половой ветошью намочить палубу. При этом командир уже поспешно обходя все объекты, удовлетворённо хмыкает, оценивая обстановку лишь одной фразой: «Пожар в бардаке во время потопа!». Иное дело, когда субботник проходит на свежем воздухе – то есть на внешних объектах, где граблями, и лопатами собирается вся прошлогодняя трава и листья с сухими ветками, и сжигается тут же. При этом по училищу и прилегающей округе разносится приятный аромат грядущего дачного сезона с шашлыками. Выцветшие и облупленные за зиму бордюры вновь обретают свою яркую уставную белизну. Но самое приятным для всех курсантов было само завершение субботника, после которого по древней традиции объявлялась амнистия с массовым увольнением курсантов в город.
А в тот солнечный и волшебный день коммунистического субботника в училище опять проводилась массовая и глобальная генеральная приборка абсолютно всех объектов. Но радость весеннего трудового дня была немного омрачена тем, что из состава нашей роты была собрана одна особая группа ударников из десяти человек, которую направили совсем на чужой объект, а именно в подвал спального корпуса пятаков. Надо отметить, что этот объект был закреплён за пятаками, которые наотрез отказались спускаться в недра своего объекта. Ещё задолго до этого, как раз с наступлением первых тёплых деньков из того подвала стали всё чаще выскакивать наружу откормленные лохматые крысы размером с кокер-спаниэля, и с каждым днём оттуда всё сильнее и настойчивее ползли жуткие миазмы. Кто-то из сотрудников санчасти ненароком всё-таки решился заглянуть туда. Поговаривали, что после этого у того следопыта на некоторое время отнялся язык и пропало обоняние, а глаза его ещё долго напоминали глаза морского окуня. И вот теперь сформированная группа специального назначения из третьекурсников должна была во всём разобраться и устранить источник жуткого запаха с крысиным гнездовьем. Для этих целей группу снабдили вёдрами, лопатами и большими урнами для мусора. Но самое неизгладимое впечатление на всех в тот момент произвел факт выдачи новоявленным спецназовцам противогазов и керосиновых лам системы «летучая мышь». Командир роты даже пожертвовал старшему группы свой персональный фонарик из тревожного чемодана.
Когда открыли дверь, то тут же на группу дыхнуло немного горячим и очень несвежим. Тошнотворно несвежим. Пока боевое отделение, усиленно подавляя рвотный рефлекс, натягивала на свои головы противогазы, из темноты удушливого подвала стали выскакивать потревоженные крысы, очумевшие от притока свежего воздуха. И вот полностью подготовленная группа зажгла лампы-фонари и решительно направилась в самую глубь подвала, то и дело натыкаясь в пыльной темноте на брошенные какие-то тарелки, вилки с ложками и даже на камбузные бачки. В каждом из отсеков, на кои был разделён подвал, в самых дальних углах неприятно темнели какие-то кучи. Куч тоже было много. И они сильно воняли. Воняли так, что уже угольные фильтры противогазов перестали справляться с отравленным воздухом и нос уже чувствовал эту гнилостную кислятину. Воздух в подвале был настолько густым и тяжелым, что создавалось такое ощущение, будто идешь в воде. При дрожащем свете фонарей группе спецназовцев открылась жуткая и противная картина: во всех дальних отсеках лежали большие кучи гниющих пищевых отходов, в которых яркими вкраплениями и обломками погибшей цивилизации тускло поблескивали ложки, вилки, тарелки, миски и бачки. Эти кучи пузырились, хлюпали и даже шевелились миллиардами опарышей и прочими низшими представителями подвальной флоры и фауны. Только от одного вида этой совсем не эстетичной кишащей гадости всем спецназовцам особого назначения становилось гадко, мерзко и отчаянно яростно. Всем непременно тут же захотелось поскорее выгрести из подвала эту мерзость, после чего найти того ленивого матроса-опёнка и от души не только накормить его подвальными деликатесами, но и хорошенько отметелить. Полные благородной ненависти, группа товарищей в противогазах на протяжении трёх часов вычерпывала всю эту грязь из подвала и вручную относила наполненные до краев мусорные баки в самый дальний угол училища – на училищную помойку, ко всеобщей радости тамошних крыс и зелёных мух. Тарелок, столовых приборов и бачков из подвала извлекли аж несколько десятков – к неописуемой радости начальника курсантской столовой.
Когда начали выяснять природу появления этих куч, то оказалось, что виновником всего этого безобразия оказался тот самый не пробивной лентяй и интроверт из роты обеспечения, приставленный к санчасти. Боясь снова перетрудиться и подорвать своё никчемное здоровье все пищевые отходы из лазарета этот пенёк не относил обратно на камбуз, а спустившись в подвал, тут же вываливал в самом дальнем углу самого дальнего отсека. Когда же отсек переполнялся, он сваливал отходы уже в соседнем отсеке, и так до того момента, когда в подвале завелись огромные крысы с жуткими мухами. Тогда он просто уже швырял в темноту подвала грязную посуду и наполненные отходами бачки, боясь вони и крыс. И всё бы ничего, вот только спустя какое-то время все обитатели санчасти стали ощущать гуляющий по помещениям неприятный запах. А на всех этажах пятаковской общаги в умывальных помещениях, снабженных воздуховодами, в немыслимых количествах, да ещё и посреди зимы стали летать наглые надоедливые мухи. Подняли тревогу! Спустились в подвал. А там!..
А потом все спецназовцы отмывшись и ополоснувшись, в дурно пропахших робишках, рванули в санчасть, чтобы добраться до этого засранца и проучить его. Ко всеобщей досаде и печали того матросика в санчасти уже не было. Не было его и в училище. Оказалось, что это туловище уже получило нахлобучку от начальника медслужбы и по просьбе его мамочки ему дали десять суток отпуска с последующим переводом к новому и окончательному месту службы. Больше мы его в училище и не видели. Говаривали, что он снова пожаловался мамуле и та опять удивительным образом умудрилась найти выход на высшее флотское руководство и вызвать у того искреннее сострадание больному материнскому сердцу. Поговаривали, что на сей раз ей удалось перевести своего сынка в гарнизонный госпиталь Калининграда, где его наделили почётными полномочиями выносить из-под тяжело больных использованные горшки и утки.
И нам тогда искренне хотелось верить, что то туловище, так счастливо избежавшее неминуемой, но справедливой курсантской расправы, всё же сделало необходимые выводы и не сливало содержимое уток и горшков в каком-нибудь подвале одного из корпусов гарнизонного госпиталя.
© Алексей Сафронкин 2022
Другие истории из книги «БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТИРЕ» Вы найдёте здесь.
Если Вам понравилась история, то не забывайте ставить лайки и делиться ссылкой с друзьями. Подписывайтесь на мой канал, чтобы узнать ещё много интересного.
Описание всех книг канала находится здесь.
Текст в публикации является интеллектуальной собственностью автора (ст.1229 ГК РФ). Любое копирование, перепечатка или размещение в различных соцсетях этого текста разрешены только с личного согласия автора.