Часть 1
За железнодорожной станцией, под сенью тополей и лип, укутанный ароматами сирени и жасмина, в уютной зелени садов и огородов утонул городской частный сектор. Его улицы, переулки и тупички, застроенные давно и будто бы регулярно, обрастали с годами удобными тропками-связками и человека несведущего вместо нужного адреса могли завести на край заросшего бурьяном оврага или «бомбочки». Таких ям, выбитых снарядами давних боёв, полных тёмной воды и поныне почти не обросших осокой и лопухом, как положено обычному водоёму, в округе было не счесть.
Отрезанный от города стальными рельсами район имел деревенский вид и такой же самодостаточный характер. С достоинством пользовался городскими привилегиями, оплачивая услуги рабочей силой и собранным урожаем. За это был метко прозван «мешком», завязками к которому служили более ста метров пешеходного моста над станцией.
В нём неспешно протекала жизнь советских рабочих семей. Позади священная война, звучавшая отголосками в названиях школы и улиц – на память и в назидание, впереди светлое будущее. Но пока после трудового дня жители, занимаясь домашним хозяйством, предавались нелёгким раздумьям о том, как свести концы с концами от аванса до получки. Однако большинство не покидало до самой смерти: от добра добра не ищут. А маленькие радости и маленькие трагедии оставались частью неписаной истории района. Ничего экстраординарного, всё как у всех…
Ранним июньским утром в Сапёрном переулке, у дощатого забора одного из домов, остановился невысокий мужчина средних лет, в кепке и мятом пиджаке. Стоял спиной к улице и бабке Томилиной, по-простому Прохоровны, как раз нёсшей на коромысле два полных ведра. Слышно было шарканье войлочных тапок, тяжёлое дыхание и плеск падающей в дорожную пыль воды.
Поравнявшись с чужаком, шаги смолкли на миг, старуха побуровила согнутую спину взглядом, пытаясь угадать, что за птица и зачем прилетела к ихой Таське с утра. Но мужик не обернулся. Уперев локти меж деревянными зубцами, отклячив тощий зад и щурясь от дыма, смотрел на хату.
С этого места видна была торцевая сторона строения. На цветник, забор и гостя она в ответку смотрела чистеньким окном в отложном воротнике наличников и входной дверью под скошенным навесом. Три ступеньки от входа вели вниз на тропинку, что параллельно улице бежала к калитке. Там к забору прислонился велосипед, из открытого почтового ящика торчала газета «Труд» и за кустом сирени пряталась лавочка.
Приезжий вспомнил, как мастерил её, как после парочки, облюбовав укромное место, отполировали доску до сатинового блеска.
Двое, дом и вернувшийся хозяин, замерли в ожидании. Мужчина покуривал, а через круглые дырки причелин* избы курился солнечный луч. Вот человек заметил, как занавеска на окне качнула головку герани.
"Ну что, братцы-кролики, встречайте", – он бросил под ноги окурок и направился ко входу.
Прохоровна меж тем не спеша дошаркала до своего подворья, поставила вёдра на землю, прислонив коромысло к плетню, постояла в раздумье и, вдруг резво обернувшись, воскликнула:
– Фёдор, ты что ль? Сослепу небось не узнала... С возвращением!
Хотела что-то спросить, но, заметив, как решительно сосед зашагал в её сторону, суетливо ухватилась за перевясло*
– Ага, я... Что, напужалась, бабка? – со смехом подумал опознанный, оскалив щербатый рот
Дверь его дома и томилинская калитка хлопнули одновременно. Фёдор оглянулся и увидел дочь.
Тася, не глядя по сторонам, сбежала с крыльца, направляясь, как легко можно было догадаться, в продуктовый. Высокая и стройная, в ситцевом платье без рукавов и в кедах на босу ногу. Конский хвост весело мотался из стороны в сторону. В руке сетчатая авоська.
Когда девушка стала выводить велосипед на дорогу, рядом с её рукой на руль легла отцова рука. Их взгляды наконец пересеклись.
Неловкая выходила встреча, если считать, что не виделись пять лет. Дочка выглядела обиженной. Природную привлекательность лица исказила злая гримаса: сжатый рот и холодный омут зелёных глаз.
– Пусти! – придушенно прошептала она, потянув руль к себе.
– Тася, я вернулся, – отец смотрел озабоченно, не опуская руки.
– Да мне пофигу, – девушка рванула велик к себе, перекинула ногу через раму и, оседлав, покатила. Встречный ветер оголил загорелые бёдра.
«Как дочка выросла, совсем взрослая, а повадки пацаньи», – по инерции отметил Фёдор, почувствовав, что на смену радости накатила привычная тоска и разом навалилась усталость.
Не заходя во двор, присел на лавочку, достал мятую пачку «Примы». На газоне рыжая курица что-то ковыряла в траве когтистой лапой. Но птичьи голоса, краски и запахи погожего дня померкли, сменились горькими воспоминаниями...
В это время из дома напротив вышел старший сын Хрипуновых, Генка. Он видел стычку соседа с дочкой и решил позвать дядьку к себе. Отец всё равно на сутках, а сам Генка Фёдора не винил. Не он, так кто-нибудь другой нашёл бы… Так что можно и чаем напоить. Небось, с дороги устал мужик. Посмотрел на того, задумавшегося в позе кучера и, утвердительно качнув головой, ушёл в хлев. По дороге обратно позвал:
– Дядя Фёдор, привет! Заходи на чай.
Дверь за ним хлопнула, звякнув тяжёлой скобой. Но сосед, погружённый в себя, будто бы не слышал.
«Она и в четырнадцать была такая же. Строптивая. И в ранней смерти матери его обвиняла. Хоть умерла жена от рака крови… В чём его вина? А получалось, что он кругом виноват. Что ни сделай, ни скажи – всё невпопад».
Чувствовал, что девчонка крутит им, как своим хвостом, и отбивается от рук. Отец в нём такое допустить не мог. Перед умершей был в ответе. Потому справлялся со строптивой дочкой самым простым способом – завинчивал гайки.
Миром в их доме потому не пахло. Большую часть дня дочь проводила в школе и в своей комнате. Он тогда работал прорабом и, бывало, по двенадцать часов не вылезал из резиновых сапог и строящихся объектов. Так что общение между ними свелось тем летом к «да» и «нет».
Фёдор решил набраться терпения: «Такой период в жизни дочки выдался сложный – сама подросток, да ещё мамку потеряла. Ничего, побузит и повзрослеет. У кого всё гладко-то бывало?»
Но беда, как известно, в одиночку не ходит.
Тем памятным злополучным вечером вся молодёжь, затарившись «Солнцедаром», сгрудилась у деревянной танцплощадки возле местной группы. Ребята играли запрещённый рок, изредка меняя дикие ритмы на медляк, умасливая старичьё. Перебравший бормотухи Митя махал руками и что-то выкрикивал.
Фёдор Таську на танцы не пустил. Но караулил в тени акации у пятачка, зная, что пацанка всё равно ослушается. Здесь около полуночи, его отыскал взбудораженный Генка, чтобы сообщить, что видел Тасю на дороге к ставку, и что не знает, где брат…
Отец Хрипунов приходил в бешенство, когда младшего сына и позднего ребёнка Митеньку обвиняли в хулиганстве, случавшемся в околотке с завидной регулярностью. Сгорел заготовленный на зиму стог сена, кто-то снял с колодезного ворота удавленного кота, чья-то собака, зажатая между шпал, простояла ночь на задних лапах – шли жаловаться к Хрипунам.
«Сыну умишка не хватит такое сотворить. Неужели непонятно?!», – отбрёхивался Глеб.
В душе он сомневался в своих словах, подозревая сына, и был благодарен людям: «Хорошо хоть в милицию не жалуются. Всё же соседи, почти родня».
На районе было не принято выносить сор из избы.
В подтверждение сомнений ему на ум приходило ещё одно дело, всерьёз пугавшее. За год до случая с Тасей на работу не вышла молодая учительница немецкого. Не оформив увольнение, уехала, бросив класс, не дотянув пару месяцев до летних каникул. Местные «сороки» трещали, мол, накануне видели училку бредущей к дому в одной комбинации: стыдоба-то!
Но это происшествие никто в округе не связывал с хулиганством или с чем-то пострашней. Никто, кроме Глеба.
С рождением первого ребёнка жизнь у Хрипуновых не заладилась. Сначала у Валентины появились странности. Жена могла часами смотреть в одну точку, не реагируя на заходившегося в крике малыша. Удивительно, но в том, что жизнь перестала быть лёгкой и предсказуемой, муж винил новорождённого. Стыдился, что не в силах подавить неприязнь к старшему сыну. И поэтому всё внимание и отцовскую заботу отдал второму ребёнку.
А Митя, как у них говорили, вышел малость с приветом. Вырос с версту, а ума с орех. Из третьего класса через два года был отчислен за неуспеваемость. Спецшкол поблизости не наблюдалось, и батька оставил парня помогать по хозяйству. Благо работы невпроворот. Сынка никакой не гнушался. Из-под свиней навоз чистил, весной пахал огород, осенью копал картошку и ездил с отцом заготавливать дрова… Вдобавок молчун. Одним словом – незаменимый помощник.
Всё это не мешало Глебу замечать, что малой недостаток ума возмещал хитростью. Воровал по мелочи. Яйца куриные из-под кур (там же в птичнике пил сырыми, бросая рядом скорлупу), серёжки пустяковые у жены, рукавицы у брата... Все безделки и вещи прятал в коробке под кроватью… Однажды старика смутил расхристанный вид отпрыска в загоне для коз...
Всё видел, но оправдывал сына из жалости: «Родной же. А как дальше-то? Одному ведь придётся выживать». Мужик не надеялся ни на жену, у которой рождение второго ребёнка не выбило «клин», как ожидалось, ни на Генку.
И ещё больше жалел Митюху, удивляясь, когда тот, размазывая по лицу слёзы и сопли, просил защитить от злых людей. Отец и защищал сына как умел – разоряясь, матерясь и угрожая всему миру у пивного ларька.
После происшествия, суда и похорон, семья Хрипуновых попала в разряд прокажённой. Хозяйка окончательно перестала выходить из дома. Всё ковырялась в грядках на огороде или стояла соляным столбом посреди подрастающей картофельной ботвы. Соседи по возможности обходили их двор стороной. Одному только Генке сочувствовали.
Старший сын не мог дождаться, когда свалит из семьи в железнодорожный техникум, в Слоним. Но отучившись, неожиданно вернулся. Устроился помощником машиниста на локомотив. Батьке, башмачнику со стажем, пришлось поклониться начальству в ножки ради протекции. Через полгода парень уже работал машинистом на маневровой «чомке» и легко справлялся без напарника. Сейчас Геннадий Глебович числился уважаемым членом коллектива, имел грамоты, ему доверяли технику и незамысловатые секреты. Скромный и надёжный парень. Поговаривали, что отец этих заслуг сына будто не замечал. И возмущались при случае:
«У нас всегда так, защищают и жалеют самых пропащих, а хороших людей не замечают. Даже в семье»…
Дочку Фёдор нашёл возле озера. С воды тянуло зябкой сыростью, низовой ветер шумно трепал прибрежные кусты. Подобно крапивнику, в них спряталась Тася. Присела там и замерла. Ночью только собака смогла бы обнаружить схрон. Когда отец негромко позвал, девочка с криком выскочила из убежища и, вцепившись в него одной рукой, другой безуспешно пыталась стянуть полы разорванного вдоль платьишка. В призрачном лунном свете она была похожа на привидение: лохматое, с выпученными глазами существо на босых бледных стеблях ног, измазанных чёрным.
У Фёдора перехватило дыхание. Силком оторвав дочь от себя, схватил за плечи и, пытаясь заглянуть в лицо, заорал:
«Кто?! Кто это сделал?!»
Тася дрожала и мотала головой. Спохватившись, что так ничего не добьётся, отец надел на неё свою рубаху и увёл домой. Там уложил, укутав ватным одеялом, и ушёл, сказав, что скоро вернётся (чтобы ждала и не боялась).
Чуйка гнала мужика к мосткам. Он метался, как челнок, рыская вдоль густо поросшего шиповником, мелкой ольховой и ивовой порослью кочковатого берега и ёлками прибрежного откоса. Недалеко уходил от мостков и возвращался. Чтобы ветки не цеплялись за одежду, подхватил с земли увесистый сук…
На Митеньку наткнулся, когда в очередной раз оказался у сходней, но с подветренной стороны. Парень, открыв рот, мирно похрапывал в тени постройки. В лунном свете, на толстой нижней губе, как целлулоидная, поблёскивала слюна.
Фёдор в изумлении замер на мгновение, мелькнула глупая мысль: «Почему он здесь?» Взгляд скользнул по фигуре к ногам, и в голове загудела кровь: штаны эта скотина так и не натянула…
Там же чуть позже, по звуку, его нашла парочка, искавшая укромное место. Мужчина сидел возле тела и тихо подвывал. Ребята сбегали в отделение за милиционером.
Участковый Керимов домой к Ореховым один не пошёл, а взял с собой дружинницу Самылину. Бойкая девица, пока помогала потерпевшей найти вещи, кое-что узнала от неё. Девочка, лязгая зубами, пробормотала, что напавшего не видела, он сдёрнул её с мостков. Что произошло дальше, не помнила. Очнулась с мешком на голове…
На суде все снимки не показали. Но и обнародованных хватило, чтобы понять, что происходит с телом, попавшем в камнедробилку.
Тася на заседании не присутствовала и не свидетельствовала. Судья из местных, учитывая все обстоятельства, вынес самый мягкий из возможных приговор. Дабы волки сыты оказались и овцы целы. Подшив к делу результат обследования психиатра, признал Фёдора Ивановича Орехова виновным в непредумышленном убийстве по причине невменяемости. И объявил приговор – пять лет поселения, без права апелляции, с принудительной психотерапией.
Весь срок Орехов отбыл на стройках в Латвии. Он попросил свояченицу Татьяну взять к себе дочь на первое время, пока та не оклемается. Так и сделали. Тася жила у родственников до окончания школы. После поступила в медучилище и уже полгода как работала медицинской сестрой. Ни на одно письмо отца она не ответила. Однажды к нему приехали свояки. Накормили домашними пельменями, поговорили ни о чём, сообщили, что у дочки всё слава богу в учёбе, и отчалили.
Первое время осуждённый вскакивал по ночам. Ему грезился убитый Митя. Во сне парень хитро щурил заплывшие багровым глаза и молча покачивал толстым пальцем. Когда взгляд поруганного отца опускался к окровавленным чреслам насильника, он начинал кричать.
Через три месяца интенсивной терапии видения исчезли. Заключённый пошёл на поправку. Но палец Мити, качающий маятником тусклые будни, то и дело заставлял сердце зэка сбиваться с ритма. Фёдор не мог объяснить, почему усматривал в этом жесте какой-то неизвестный ему упрёк. Беспричинное беспокойство и некоторая суетливость с завидной регулярностью охватывали канувшего в небытие спокойного и рассудительного прежде прораба Орехова…
Продолжение следует