И дед начал свой рассказ.
- Я никогда не рассказывал тебе про своего отца, потому что рана эта до сих пор не заживает, внучок. И я до сих пор не понимаю, как он мог так с нами поступить.
- С кем с вами? – недопонял я.
- Со мной и с братом моим Павлом.
- Подожди, ты же говорил брата Петром звали, ну, того, который в Гражданскую погиб, как ты говорил. Разве нет?
- Да, одного Петром, другого Павлом. Тебя и назвали в честь него. Это я уговорил твоих родителей, чтоб тебя Павлом назвали. Думаю, раз не он сам, то хоть имя и память о нём будут жить.
Я молчал и смотрел на деда, ждал продолжения его рассказа. И он продолжил:
- Они двойняшки были – Петр и Павел. Они родились на Петров день. Я моложе их был на три года. Мы хорошо жили, богато. Ну, четыре мужика в семье, четыре работника, конечно. Кулаками нас в селе считали. Только какие мы кулаки? Мы с утра и до ночи в поле. Всё своим горбом.
А тут революция. Мы с Павлом к красноармейцам прибились. А что? Вроде они всё правильно говорили: «Хлеб – крестьянам! Фабрики – рабочим!»
А отец нас не принял советы. И Пётр ни в какую. Вот и пошёл меж нами в семье сыр-бор да один раздор.
Но всё ещё терпимо было, пока с Петром беда не случилась. Приехал продотряд в село, стали зерно по амбарам искать. Нашли у Петра. Он тогда уже обженился, детишек завёл. Дом рядом с родительским выстроил. Всё чин по чину. Продотрядовцы стали у него зерно отбирать, он в штыки, ну, то есть за винтовку. Так они его на глазах у отца и порешили, как говорится, без суда и следствия.
Родители наши сирот и молодую вдову к себе в дом взяли, чтоб с голодухи они не померли.
А когда мы с Павлом после службы-то вернулись, отец нас на порог не пускает. Вы, говорит, ироды краснопёрые, не имеете право на порог этого дома ступать. Иуды вы, говорит, отца и брата предали.
Дед замолчал, выплеснув из себя всё это, словно опустошённый кувшин, из которого вылили всю воду до капли.
- Ну, и что?! Ну, сказал он вам это, и что? О каком проклятии ты говоришь? – не понимал я.
- О самом страшном – родительском. Стоим мы с Павлом перед родителями с опущенными головами, а отец ногами топочет, кричит: «Будьте вы прокляты, иуды. Незачем вашему семени по земле сеяться. Вот вам моё отцовское проклятие!»
Мамка наша кинулась ему на шею, блажит: «Побойся Бога, отец! Детей родных проклинаешь! Это ведь и твоё семя прекратится!»
А он ей и отвечает: «Моё не прекратится! Вон оно моё семя на печке сидит – Колька да Стёпка! А вырастут, так будут Николай Петрович и Степан Петрович! А этих двоих предателей вон из сердца и со двора, как сорную траву! Они думали, что умнее всех! Ан, нет! Пусть теперь попробуют отцово проклятие перебить. Вот им!»
Произнеся эти слова, отец вытянул в нашу с Павлом сторону мозолистую фигу.
Мать упала на колени и, подняв глаза к небу, зашептала какую-то молитву. Выйдя с родного двора, я обернулся: отца уже не было на пороге, а мать всё стояла на коленях и. обливаясь слезами, о чём-то просила Бога.
Дед замолчал.
- А что было дальше, дедунь! – вывел я его из ступора.
- А что дальше! Мы ушли с Павлом из родительского дома. Каждый пошёл своей дорогой. Как раз тут вскоре и войне конец. Я про Гражданскую войну говорю. В городе обосновались. Я на завод наш пошёл, Павел по продовольственной части пристроился. Обженились оба. Сначала он, потом я. Живём мы, значит, семьями. Год живём, два живём, пять живём, а детей всё нет и нет. Ни у него, ни у меня. Жёнам про проклятье не говорим, молчим. Я-то боялся Марусе, бабушке твоей, сказать. А Павел, оказалось, не очень-то верил в это проклятье.
Только вот как десятый годок нашей бездетной жизни пошёл, словно подменили мою Марусю. Стала она по бабкам таскаться. Одна, видно, сильная оказалась и рассказала ей всё, что увидела: «Не твоя это вина, девка, что детей у тебя нет. Проклятое семя детей не родит». А потом поведала ей о проклятии нашего отца. Маруся плакать, рыдать. А бабка эта ей и говорит: «Отцово проклятье не перебить никому. Только и материнское заступничество ему в силе не уступит». Маруся моя, конечно, слов этих не поняла. А я-то сразу сообразил, что, оказывается, мать наша не зря на коленях стояла - она отцовское проклятие молитвой перебивала. А потом жена и говорит мне, что, мол, бабка эта меня просила прийти к ней.
Я согласился сразу. Только просил Марусю, чтоб об этом никто из знакомых не знал. Я всё-таки партийный был.
Пришёл я, значит, к ней. Один. Как она и велела. Захожу, а она мне с порога грубо так и говорит:
- Ну, что, проклятое семя! Готов за продолжение рода своего побороться?
- Готов, - говорю. - Что делать надо?
- А за сумасшедшую меня не посчитаешь, если скажу?
- Ты скажи, а я уж потом сам решу!
- Надо тебя в прошлое вернуться и того продотрядовца, что брата твоего застрелил не пустить в ваше село.
Она говорила об этом так просто, как будто посылала меня в магазин за хлебом. Я, возможно, и покрутил бы пальцем у виска, но вспомнив слёзы моей дорогой Маруси, решил не грубить гадалке и спросил:
- Как мне это сделать?
- Это другой разговор. Слушай!