Он уселся и отхлебнул воды из фляжки. Он думал о том мимолетном головокружении, когда ему вдруг показалось, что он почти не привязан к миру. Интересно, что это значит. И почему, в связи с этим головокружением ему вспомнился его рог и последний из старых друзей, которых он потерял, обоих, давным-давно, у того озера. Ведь посохи остались – посохи его отца, – а это гораздо важнее, чем рог… или даже друзья.
Или нет?
Это был странный вопрос, тревожный, но поскольку ответ был один и вполне определенный, маг решил не ломать себе голову. Может быть, позже он еще поразмыслит об этом. Но не сейчас. Он оглядел пустыню и поднял глаза к луне, что спускалось теперь к горизонту по дальнему квадранту неба, который – вот тоже тревожная мысль – располагался уже не совсем на западе. Маг встал, вытащил из-за пояса старую, изношенную сумку и принялся рвать в нее бес-траву для своего костра. Он разложил костер в круге пепла, оставленного человеком в белом. В этом тоже была ирония, которая, как и романтика жажды, показалась магу привлекательной. Горькой, но привлекательной.
Он не сразу достал свой амулет и кольцо. Он дождался, пока последние звезды на небе не обратятся в летучее марево на земле под ногами и в узкую ядовито-оранжевую полосу на черно-белом горизонте. Он терпеливо сидел, глядя на юго-запад, туда, где высились горы. Он ничего не ждал. Он не надеялся разглядеть тоненькую струйку дыма от другого костра или оранжевую искру пламени. Он просто смотрел, потому что так было нужно. И в этом тоже была своя горькая привлекательность. «Чтобы что-то увидеть, надо просто смотреть, понял, ты, недоумок, – говорил учитель. – Бог дал нам глаза, чтобы ими смотреть. Вот и открой свои буркалы».
Но там, в горах, не было ничего. Да, он уже близок к цели, но лишь относительно близок. Еще не настолько, чтобы в сумерках разглядеть дым или оранжевый проблеск костра.
Он щелчком пальцев сделал искру на охапку сухой измельченной травы, бормоча бессмысленные слова старого детского заклинания:
– Искра, искра в темноте, где мое пламя, подскажешь мне? Устою я? Пропаду я? Пусть костер горит во мгле.
Вот странно: человек вырастает и забывает про детство с его ритуалами и ребяческими заклинаниями – многое теряется по дороге, но кое-что все-таки остается, накрепко застревает в мозгах, вцепляется в тебя мертвой хваткой, и ты несешь этот груз всю жизнь, и с каждым годом он все тяжелее и тяжелее.
Он улегся на землю с наветренной стороны от костра так, чтобы дурманящий дым, навевающий грезы, уносился в пустыню. Ветер, разве что изредка поднимавший взвихренную пыль, дул спокойно и ровно.
Палящее солнце над головой светило тоже спокойно и ровно. Миллионы миров и солнц. Головокружительные порталы, холодное пламя всех первозданных оттенков. Пока он смотрел, голубое небо сделалось черным. Прочертив огненную дугу своим посохом над костром, во тьме мелькнул и погас метеор. Огонь костра отбрасывал в ночь причудливые тени. Бес-трава медленно выгорала, создавая новый узор – не идеограмму, а простенькое перекрестье линий, навевающее смутный ужас своей чуждой бессмыслице определенностью. Маг выкладывал траву для кострища, не думая о каких-то художествах. Главное, чтобы хорошо горело. Но узор все-таки получился. Он рассказывал о черном и белом. О людях, которые подправили бы перекосившуюся картину в незнакомой комнате. Костер горел медленным, ровным пламенем, и фантомы плясали в его раскаленной сердцевине. Маг их не видел. Он спал. Два узора, плоды искусства и ремесла, слились воедино. Ветер стонал, словно ведьма, чье нутро разъедает рак. Его капризные порывы то и дело подхватывали дурманящий дым и, кружась, овевали мага. Так что он все же вдыхал дурман. И дурман творил сны. Иной раз маг стонал вместе с ветром. Но они были равнодушны к его тяжким стонам, как они равнодушны к войнам, распятиям и воскресениям. И в этом тоже была своя горькая привлекательность.
Прочитал(а), не забудь подписаться! А то автор начинает ловить грустинку! Вы самое красивое чудо! Желаю вам добра и успехов во всем!