Случалось такое, что ответ на вопрос на языке крутится, а ты всё никак его с этого самого языка не снимешь? Так вот, «убегала строка» от меня постоянно, и я идею сравняться хотя бы с г-м Пелевиным бросил. Изначально мне казалось, что я занимаюсь хорошим делом, ну знаешь, правильным таким что ли. Которое и от голода не даст умереть, и фамилию, которую в моей семье называют «породой», в историю впишет.
Не очень понятно, почему род стали сравнивать с собаками или любыми другими животными. Вполне возможно придумавший это очень зверушек любит, но я бы ему язык вырвал за такое; моя фамилия — единственный предмет гордости, коим мне выходит обладать, а её к породе собаки приравнивают. Зачем я стирал в мозоли язык в кабинетах проливал чернила, если какой-то дурак фамилию породой называет. Но я отвлёкся.
Я писал, писал много и был рад, что пишу, хоть это и приносило по большей части опыт негативный, о чём было сказано в «кофеиновых страницах», но, видимо, пострадать я всегда любил.
В один день, выпив согласно отработанной схеме три кружки кофе (или двойной эспрессо), и взяв листок с ручкой, чирканул первое предложение. Зачеркнул. Написал его заново. Посмотрел в листок, ещё раз глазами по буквам бегло так пробежался, словно подходящую для следующего предложения выбирал. Перечеркнул слова ещё разок. Тахикардия пришла вовремя, глаза двигаются как надо, руки тоже затряслись как по будильнику, а слова на бумагу так и не упали. Страшно стало и стыдно. Послезавтра рукопись надо показать той самой особе, а у меня листик пустой.
Текста в заветный день она не увидела, не увидела его и спустя несколько месяцев. Ни строчки не вылезло из ручки. Я почти ежедневно заставлял себя взять пишущий прибор и сесть за стол. Толку-то.
Последний свой текст, что родился в тот год я к кофеиновому не отношу уже. Пока другие писались быстро, этот я «выстрадал, вырвал, вызвал и выдавил, высрал и выблевал».Чиркал долго, «приступы бодрости» не помогали, харкаться словами как раньше не выходило, ощущал себя безоружным. Мне понадобилось около двух месяцев, но его я так и не завершил, и не буду. Именно тогда писателя из себя строить и перестал.
Что же тогда делаю сейчас? Пытаюсь вернуть то чувство, о котором ещё не рассказывал, но расскажу, танцуя босанову на деревянном ящике; рано или поздно крышка точно поломается, хрупкую мебель нынче делают. Выходит как обычно паршиво, но так уже лучше, чем несколько лет перед пустым листком.
«Похуй, текст — ремесло, сел инкрустировать»