Грандиозный минимализм. Мне вообще странен термин «минимализм» поскольку ведущие композиторы этого направления использовали такой навал звуков, такое количество инструментов и такие богатые палитры, что слово «минимум» здесь можно использовать как-то чисто формально. Мало гамм играется, это да. Но не гаммах счастье. Мне в этом альбоме нравится решительно все кроме одного – Дамо Сузуки. Да и музыканты выдержали этого парня только на записи трех альбомов. Сам он ушел или его попросили – это, в общем, одно и то же. Сузуки – настолько, как мне представляется, человек стихийный и живет совершенно самостоятельно, параллельно окружающему миру, что для него нет никакой разницы в причинах ухода – есть только сам факт ухода. Я с ним общался один раз – может быть, я ошибаюсь, но впечатление он на меня произвел именно такое. Вероятно, музыканты не смогли совладать с дикой стихией Сузуки – я не знаю, что там было на самом деле, но расставание пошло на пользу. По выходе этого альбома казалось, что это что-то не бывалое. Сейчас же, после того, как Can записали свое подлинные шедевры и есть, с чем сравнить, слышно, что голос Сузуки – как в кино, когда музыка «не клеится» к изображению – так же не клеится к музыке Can. Музыка Can, несмотря на то, что в ней масса импровизаций, очень структурирована и холодна – это музыка немецкая, жесткая. Даже с африканскими барабанами Либецайта она звучит как из Берлина – если бы в Берлине было бы все то же самое, только он бы находился в Зимбабве. Но при этом оставался Берлином. Paperhouse, с которого начинается альбом – если не бенефис, то выход Либецайта. Текст у Can, в общем, не важен. А для Сузуки он не важен втройне – вокалист на сольных концертах выходил на сцену вообще не зная, что он будет петь и с какими музыкантами на сцене находиться. Но его концерты всегда вдохновляли любую аудиторию. Раскачка первой песни – печальной и безысходной, оживляемой только ударными и слишком уж жалким гитарным выходом недолгая. Либецайт просыпается и начинает играть – темп в два раза быстрее, гитара с басом догоняют, но главное остается – ритм. Ритм и ритм. Транс и шаманство, Африка и Западная Германия вместе под руку в танце у погасшего костра, на котором жарили путешественников. И барабаны звучат так, словно сделаны из цельных кусков дерева, но звучат громко. Гитара сверлит, клавиши висят в воздухе – лирическое отступление. И барабаны снова выходят вперед – в ансамбле, полный звук всех инструментов. Прозрачный и ни на одну группу мира не похожий. Потом это станет образцом для сотен пост-роковых, пост-панковых, авангардных, прогрессивных и прочих артистов, но сейчас это – совершенно новая штука. Встык врубается следующая песня, если можно так обозначить то, что играют музыканты Can – Mashroom. Здесь уже агрессия Сузуки – на тяжеленных ударных и медленных басовых риффах, но не выведенных вперед, это не хард-рок, это медитация. Но медитация не расслабленных хиппи, а тяжелая, серьезная, в разы глубже и на совершенно неизведанных территориях сознания. Четкое взаимодействие, понимание музыки, кажущейся простой, но до простоты здесь как до Луны. На двух аккордах можно сыграть всю музыку мира. А на одном – все Вселенную. Музыка не горизонтальная – по количеству нот, аккордов и тональностей, а вертикальная – разрабатывание одной ноты, двух, трех – но копание в глубину. Перпендикулярно нотному стану. Oh, Yeah- песня с таким задорным названием явно должна быть еще дальше от биг-бита и рока – так и есть. Обратная запись голоса, выплывающие и наваливающиеся клавиши, жесткие, но вдруг – с джазовыми интонациями, манерой – ударные, пульс баса, после затишья – неожиданный переход в почти традиционную рок-форму импровизации – с конкретными рисунками, но такую же странную по звуку и по музыкальной мысли – как всей группы, так и каждого музыканта в отдельности. Can – сплошная загадка. Отсутствие традиционных форм и звуков, упрощение вместе с профессионализмом исполнения, осмысленность музыки без объяснения общей мысли. Восемнадцатиминутная Aumgn начинается с традиционного басового рисунка, но дальше ничего привычного уже не будет. Ударные, игру которых можно сравнить разве что с игрой Джинджера Бэйкера – по тяжести, по трансу, в который они вводят слушателя, сдвоенные удары, дроби, тяжеленный грув, под ними – космические звуки, перкуссия и непредсказуемая – ни по звуку, ни по фразам – гитара, галлюциногенная музыка Ирмина Шмидта и истеричный вокал Сузуки. Не знаю, ориентировался ли Дэвид Бирн на этот альбом, но в фактуре музыки Talking Heads есть довольно много похожих на Can элементов. А, может быть, они просто черпали из одного источника. Halleluwah – восемнадцать с половиной минут – уже без африканских барабанов – электронное, космическое путешествие. Только во второй части входят ударные – свободной джазовой импровизацией ближе к финалу снова уходя в африканские истории. Самое удивительное заключается в том, что все это слушать не скучно, а напротив – безумно интересно и все время хочется продолжения. Peking O – Сузуки поет (кричит) так, словно его медленно проглатывает черная дыра, а он при этом находится в космосе без скафандра. И это не вызывает вопросов – такому парню, как Сузуки скафандр не нужен ни в космосе, ни под водой. Карликовые звуки клавиш Шмидта, шепчущая перкуссия, тихий голос прорвавшегося сквозь гравитацию Сузуки. Его невнятный монолог переходит в крик, а музыка наваливается скрежетом и ревом , чтобы уйти в интим на последней песне – Bring Me Coffee Or A Tea. Рок-музыка многолика и разнопланова. И я ее очень люблю. Но так получается, что после длительного слушания самых разных рок-групп любая пластинка Can кажется не то, чтобы глотком свежего воздуха, но радикальным поворотом, неожиданным выигрышем в лотерею, ярким событием, или, на худой конец – кирпичом, сорвавшимся с крыши и шарахнувшим по голове в людом месте. Очень круто.