Страшные сказки всегда хорошо продаются. То же самое можно сказать о книгах, написанных разными авторами в разное время о России.
Текст: Наталия Таньшина, фото предоставлено М. Золотаревым
Если мы спросим у обывателя, какую книгу о России он знает, допускаю, он ответит, что знаком с работой Астольфа де Кюстина. Действительно, «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина, опубликованная в 1843 году, стала настоящим бестселлером. Более того, она превратилась в настоящую библию русофобов, по ней судят не только о России Николая I, но и о России как таковой.
А вот другие книги, в которых образ России не демонизировался, в которых Россия не описывалась как варварское и деспотичное государство, как правило, издавались одним тиражом, читателям были неизвестны, а зарубежными исследователями воспринимались не иначе как пустословные.
Пример такой книги – трехтомная работа француза Эмиля Дюпре де Сен-Мора «Отшельник в России, или Очерки русских нравов и обычаев в начале XIX века», опубликованная в Париже в 1829 году. Даже французский исследователь Шарль Корбе, написавший спустя почти полтора века весьма объективную книгу о восприятии французами России, отнес работу Сен-Мора к разряду легковесной болтовни. Видимо, Корбе исходил из сложившейся историографической традиции. Но давайте посмотрим, так ли это на самом деле, и познакомимся с этой книгой и ее автором.
«ЧЕЛОВЕК, ПРИЯТНЫЙ В ОБЩЕСТВЕ»
Эмиль Дюпре де Сен-Мор (1772–1854) происходил из семьи французской просвещенной элиты, его отец был влиятельным политиком и администратором, дед – известным экономистом, членом Французской академии. Сен-Мор прошел через революционные и Наполеоновские войны, был администратором во времена империи, приветствовал реставрацию Бурбонов, получил от короля Людовика XVIII орден Почетного легиона, придерживался консервативных взглядов и даже поддерживал ультраправых. Поэтому с началом либерализации политического курса во Франции он решил уехать из страны и отправился в Россию – страну, которая многим консервативным политикам казалась тогда оплотом здоровых традиционных ценностей. В нашей стране он пробыл пять лет – с августа 1819 по июль 1824 года.
Почему Сен-Мор отправился в Россию и остался там надолго, неизвестно. Чем он занимался в России, тоже неясно. Общался со столичными литераторами, наблюдал и изучал. Русский язык не выучил, имел в запасе лишь пару-тройку десятков русских слов, произносимых на французский манер, но его общению это не мешало: русская элита говорила по-французски не хуже Сен-Мора.
Вот, например, как спустя много лет после описываемых событий о французе отзывался русский литератор Фаддей Булгарин. Это строки из некролога, посвященного Сен-Мору: «Литераторы и петербургское общество первых трех двадцатых годов помнят господина де Сен-Мора, который посещал Петербург и Москву, был знаком почти со всеми русскими литераторами и во всех известных домах читал публично лучшие стихотворения на французском языке… Г. де Сен-Мор был не из знаменитых литераторов, но был честный и весьма добрый человек, приятный в обществе, скромный и уживчивый».
Его имя хорошо известно литературоведам: дело в том, что в 1823 году Сен-Мор опубликовал первую на французском языке антологию современной русской литературы и первым познакомил французского читателя с Александром Пушкиным, опубликовал отрывок из поэмы «Руслан и Людмила». В предисловии он описал путь развития русской литературы, а в саму антологию включил в основном современных ему поэтов: Константина Батюшкова, Василия Пушкина, Василия Жуковского, Николая Гнедича, Ивана Крылова – всего 17 авторов. Книга вышла с посвящением императору Александру I.
Русские, да и французские, литераторы встретили ее весьма критично, обратив внимание на множество неточностей, однако во Франции работа имела успех. Книга Сен-Мора представляла новаторский взгляд на русскую литературу, которую в Европе традиционно воспринимали как сугубо подражательную, лишенную своеобразия. Сен-Мор, не отрицая подражательности, находил ее вполне естественной для начального этапа становления русской литературы и не отрицал ее самобытности.
Книга стала весьма популярной еще и потому, что в конце 1820-х годов русская тема была в моде. Дело в том, что в годы русско-персидской и русско-турецкой войн во Франции возник план Полиньяка – очередная попытка русско-французского сближения. В 1829 году глава правительства князь Жюль де Полиньяк выступил с инициативой коренного пересмотра ненавистной французам системы Венских договоров, включая и территориальные изменения в Европе. Полиньяк считал, что для осуществления его замысла необходимо заручиться содействием России: империи предоставлялась свобода действий на Востоке, а Франции – в Европе. Этот план не был реализован, однако интерес к России подогревал.
Помимо антологии русской литературы и «Отшельника в России» в 1830 году Дюпре де Сен-Мор опубликовал еще одну книгу о нашей стране: «Петербург, Москва и провинции, или Очерки русских нравов и обычаев в начале XIX века».
«Я БЫЛ В РОССИИ, Я ЗНАЮ РУССКИХ»
Поскольку в рамках одной статьи сложно осветить все многообразие творчества нашего героя, давайте остановимся на «Отшельнике», тем более что эта книга – настоящая панорама русской жизни. «Отшельники» – это целый жанр литературы о нравах, весьма популярный в то время.
Уже из введения читатель может понять, что автор книги – внимательный наблюдатель и серьезный исследователь, а его подходу к изучению «другого», «чужака» могли бы поучиться современные специалисты в области имагологии – области исследований, изучающей стереотипы взаимного восприятия.
Сен-Мор справедливо отмечал, что о современной ему России судили по книгам, написанным еще в XVIIвеке. Это актуально и в наши дни: штампы и стереотипы восприятия не изменились со времен Сигизмунда Герберштейна и его «Записок о Московии», опубликованных в XVI столетии.
Кроме того, путешественники смотрят на «другого» сквозь призму собственных капризов, предпочтений и страхов. Кому-то нравятся пилястры или колонны, и он везде будет видеть только их; мизантроп будет переносить свое раздражение на увиденное в другой стране, неудачный опыт первого общения с «другим» может повлиять на восприятие народа в целом. Поэтому, как пишет наш герой, «уезжая, надо оставить свой характер на родине».
Помимо этого Сен-Мор отмечает, что путешественник, в принципе, еще до прибытия в новую страну, имея некоторые знания или будучи во власти стереотипов, заранее держит в голове определенную схему. Об этом, например, прекрасно написал Федор Михайлович Достоевский: «...француз еще в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет свое путешествие в Париже, еще прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам – блеснуть, пленить и улететь». Или можно вспомнить французских офицеров и солдат Великой армии, обработанных наполеоновской пропагандой и видевших в России то, что они хотели или должны были увидеть, поэтому и сообщавших в своих письмах и дневниках о белых медведях под Смоленском.
А еще французы, начиная с просветителей – Жан-Жака Руссо и Шарля-Луи де Монтескье (у Вольтера был иной взгляд), – смотрели на Россию с позиции превосходства и, соответственно, видели лишь недостатки. Сен-Мор это прекрасно понимает: «Никто не может допустить, что француз приехал сюда исключительно с целью восхищаться, наоборот, это он очаровывает всех». Как тут снова не вспомнить Достоевского, отмечавшего, что француз, даже «самый бестолковый и беспутный из них, поживя в России, уезжает от нас совершенно уверенный, что осчастливил русских и хоть отчасти преобразовал Россию».
Наш герой, надо заметить, никого особо не очаровал. Видимо, у него не было такой цели. Он лишь хотел узнать Россию и познакомить с ней французского читателя: «Я был бы щедро вознагражден за свои усилия и работу, если бы читатель по прочтении книги мог бы сказать: «Я был в России, я знаю русских».
Как и большинство путешественников, в нашу страну Сен-Мор прибыл морем, совершив путь из Онфлёра до Кронштадта. Ужасы таможни, в отличие от Кюстина, он не описывал и решил целый месяц молчаливо наблюдать. «Перед знакомством с людьми надо познакомиться со страной» – таков его принцип. Начало путешествия он весьма романтично сравнивал с весной: «…ты не знаешь людей, страну, никто не знает тебя. В этой свежести чувств есть что-то весеннее». И только потом он вступил в «межкультурный диалог». При этом его интересовала не только элита и придворное общество, но и обычные люди, «мужики». Вот с них и начнем.
МУЖИКИ
О русских людях, простых «мужиках» (он так и пишет это слово – mougik), Сен-Мор отзывается с большой теплотой. Русские мужики, по его словам, являются людьми здравомыслящими, предприимчивыми и обладающими прирожденным чувством справедливости: этого качества, по словам Сен-Мора, уже нет у «старых цивилизованных народов». Русские – народ молодой, в этом Сен-Мор следует уже сформировавшейся в Европе и во Франции традиции, в рамках которой история России как государства начиналась с Петра Великого.
Его поражает щедрость и гостеприимство русских крестьян. Например, он сообщает: если у крестьянина получается разбогатеть и стать мужиком-миллионером, он может пожертвовать 50, а то и 100 тысяч рублей на постройку церкви, больницы или другого общественного сооружения. При этом он совершает этот дар по велению души, без всякого принуждения и хвастовства.
Русский мужик добр и нежен по отношению к своей семье, жене и детям, он ценит дружбу, а если ему случается выпить, пьяного друга он не бросит: выпив водки, будет идти «зигзагом», но никогда не упадет и товарища не оставит. Наоборот, будет его поддерживать, наставлять, что много пить нельзя, и пугать полицией и участком. Как видим, в отличие от многих своих соотечественников, Сен-Мор вовсе не считал пьянство одной из национальных особенностей русских.
Еще русские люди очень любят животных и птиц. Сен-Мора поразило, как простой человек мог потратить огромные деньги на покупку птиц в клетках только для того, чтобы потом выпустить их на волю. Если французы, по его словам, порой грубо обращались с лошадьми, то русские извозчики – никогда. Извозчик всегда разговаривает со своей лошадкой, подбадривает ее. Сен-Мору как-то перевели разговор кучера с лошадью: мужик просил ее потерпеть, помочь ему заработать копеечку в городе, а потом, когда они окажутся в родной деревне, обещал ей две недели отдыха, свежей сочной травы и овса, который ей дадут его дочери.
Петербургские извозчики в его описаниях – люди бесстрашные и ловкие. Как известно, у Отто фон Бисмарка, в свое время бывшего послом Пруссии в России, было любимое русское слово из лексикона кучеров – «ничего» в смысле «ничего, выкарабкаемся!». Будущий «железный канцлер» даже заказал себе кольцо с такой надписью. А бельгиец Нестор Консидеран, опубликовавший в 1857 году свою книгу о России, писал, что русские ямщики – очень вежливые люди, а любимое слово у них – soukinzin. «Сын собаки», – поясняет он читателю.
А вот по словам Сен-Мора, русские любили приговаривать: Nébos! – то есть «не бойся!». Русские не боялись опасности и презирали смерть. Более того, если у французов, по его словам, главным свойством национального характера была любовь к жизни, то у русских – презрение к смерти. Это, отмечает путешественник, проявлялось и в пословицах. Например: двум смертям не бывать, а одной не миновать.
РУССКИЙ ХОЛОД
Холод для иностранцев – это во многом квинтэссенция России. Вспомним маркиза де Кюстина: он прибыл в Россию летом, когда стояла, по его собственным словам, «африканская жара», но при этом его всегда преследовал поистине инфернальный холод. С Сен-Мором совсем другое дело. Конечно, он сообщает, что ему рассказывали, как в одну зиму от холода погибло 14 французов, что дипломаты, долгое время служившие в России, выглядели старше своих лет, что путешественники, одетые не по погоде, могли действительно замерзнуть от холода, – все это верно. Поэтому главное – принять меры предосторожности. И русские их принимают: отменяют спектакли, когда мороз опускается ниже 20 градусов, перед зданием театра в бочках жгут огонь, дабы извозчики могли погреться. А еще предупреждают, если вдруг видят, что у кого-то замерз нос.
Он приводит случай с одним итальянцем, прибывшим зимой в Россию и сразу же отморозившим себе нос. Проходивший мимо крестьянин, заметив это, схватил пригоршню снега и без всяких объяснений принялся интенсивно растирать иностранцу нос. Тот, опешив, подумал, что на него совершено нападение, и оттолкнул мужика. К счастью, рядом оказался офицер, говоривший по-французски и все объяснивший. Итальянец извинился, даже дал крестьянину «синюю банкноту», и тот с удвоенной энергией возобновил свою операцию по спасению итальянского носа.
Сен-Мор также рассказывает случай, когда один француз вез золото в Россию и в дороге, в мороз, у него случилась поломка экипажа. Он долго пробыл на холоде, а когда оказался на постоялом дворе, в тепле, сразу лег спать. Проснувшись, с ужасом увидел, что ноги у него почернели. Срочно вызвали хирурга для проведения ампутации, но оказалось, что было уже поздно: бедолага в итоге умер от гангрены.
Сен-Мор не пугает читателя и подчеркивает, что эти ужасные детали не должны настроить против России любопытных путешественников. Главное – одеваться по погоде.
ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ
Начиная с эпохи Просвещения в Европе сформировался весьма неоднозначный образ императрицы Екатерины Великой. Если для Вольтера она была просвещенной государыней, достойной продолжательницей дела Петра Великого, то другим казалась женщиной необузданного и распутного нрава, продолжившей реализовать экспансионистские планы Петра. Такой взгляд, как правило, доминировал.
Взгляд Сен-Мора является исключением из этого правила. Для него императрица Екатерина II – пример мудрой и справедливой государыни. Он приводит много анекдотов, то есть историй о Екатерине. И даже если это выдуманные истории, то сам их выбор показателен.
Так, он рассказывает, что императрица любила выходить на балкон Зимнего дворца, чтобы посмотреть на площадь. И каждый день она видела, как с двора кухни на санях увозили пьяного человека. Она была удивлена тем, что во дворце служили люди, напивавшиеся со столь завидным постоянством. Как-то раз, когда императрица вновь наблюдала привычную сцену погрузки на сани, из-под тулупа «пьяницы» вдруг раздалось громкое блеяние. Оказалось, на кухне каждый раз воровали барана и выносили его, завернутого в тулуп, под видом пьянчуги. Вечером императрица рассказала об этой истории своему окружению и попросила проявить милосердие к виновному: «Оригинальность воровства доказывает, что у него хорошо развито воображение, надо только направить его в правильное русло».
Или, например, другая история: однажды какой-то мужик тащил по коридору дворца явно украденную с кухни огромную рыбину, чтобы продать ее. Императрица, шедшая ему навстречу, обратилась к нему со словами: «Дитя мое, перейди на левую сторону, на этой стороне ты можешь встретить инспектора». Мужик, растерявшись, не узнал государыню и ответил: «Спасибо большое, мадемуазель, но черт, не говорите об этом нашей матушке, она у нас такая добрая, и я не хочу ее расстраивать!»
Добавим еще, что Екатерина отличалась мудростью и дальновидностью: благодаря ее щедрым пансионам Вольтер и Дидро с огромным удовольствием использовали свое перо во славу императрицы и ее деяний, формируя позитивный образ России в Европе.
ПРАЗДНИК В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ
Русские праздники всегда привлекали иностранцев, особенно главный и очень необычный праздник – прием в Зимнем дворце в честь Нового года. «Такой праздник, может быть, один-единственный в мире, – пишет Сен-Мор, – он самый оригинальный, экстраординарный, превосходный. Если вы думаете, что все это преувеличение, вы неправы, все эти выражения недотягивают до истины». А необычность и оригинальность праздника заключались в том, что «царь и его семья начинали год среди народа», приглашая в Зимний дворец 25 тысяч гостей из разных слоев населения. Гостей было даже больше, поскольку, как отмечает Сен-Мор, получившие заветное приглашение, пробыв пару часов во дворце, выходили на площадь и передавали билеты своим родственникам или друзьям.
В семь часов вечера двери Зимнего дворца распахиваются для народа: «Здесь нет никаких исключений: богатые и бедные, княгиня и ткачиха, церемониймейстер и учитель танцев, фрейлина и компаньонка, академик и человек, не умеющий читать, царица Грузии и французская модистка, все ранги, все классы смешиваются у подножия трона. Каждый может надеяться на взгляд, улыбку, слово государя. Если волею случая мужик окажется перед императором, то важный господин его пропустит. Несмотря на многолюдность, никто не останется без внимания. Ни беспорядков, ни воровства и, однако, ни одного солдата, ни одного военного тут нет. Зачем нужна армия, если вокруг все свои?»
Кроме того, путешественника поразил многонациональный состав гостей: «казаки, армяне, греки, татары, грузины, имеретинцы, кавказцы и множество русских женщин, костюмы которых были столь же разнообразны, как их фигуры». Он был в восторге от русского национального костюма: «Я увидел несколько высокопоставленных дам, одетых в русском стиле. Нет ничего благороднее и грациознее русского костюма, он не только подчеркивает красоту дам, но и дарит ее тем, которые этой красоты лишены. Удивляешься, зачем они оставили этот костюм ради средиземноморских мод».
Для публики были устроены буфеты с прохладительными напитками, однако, как отмечал Сен-Мор, желающих было столько, что получить стакан лимонада было весьма непростым делом. Для избранной публики в одиннадцать часов подавали ужин, сервированный на 600 персон.
Император, отмечает Сен-Мор, не сидит за столом. Он ходит вокруг столов, украшенных цветами и фруктами, беседуя с дамами и иностранными министрами. Этикет требует, чтобы все, с кем он говорит, продолжали сидеть.
После банкета все возвращаются в Георгиевский зал. Бал, начавшийся полонезом, им и оканчивается, и император откланивается. Сен-Мора поразило то, что вся эта многотысячная масса приглашенных без всяких указаний и приказов, очень спокойно начинает покидать дворец.
Наш герой, после жаркой во всех смыслах атмосферы дворца, оказался на двадцатиградусном морозе, но, поскольку жил в ста метрах от дворца, решил прогуляться пешком, немного перевести дух и отдохнуть. «По правде говоря, – пишет он, – тяготы мира, может быть, менее утомительны, чем его удовольствия».
Подводя итог рассказу о празднике, Сен-Мор привел такую историю: персидского посла спросили, устраивает ли его государь такие праздники. Тот наивно ответил, что шах был превосходным главой семьи, но ему бы не понравились такие вечера с 25 тысячами своих детей.
***
Это лишь краткое знакомство с творчеством Эмиля Дюпре де Сен-Мора и его взглядом на Россию. Взглядом, как видим, очень доброжелательным, заинтересованным, понимающим. Он не сравнивал Россию с Францией, как многие его соотечественники, которые, не найдя сходства, сразу воспринимали различия как недостатки. Сен-Мор писал о самобытности русской культуры и цивилизации. Как отмечает современный известный российский исследователь франко-русских интеллектуальных связей Петр Романович Заборов, для Сен-Мора Россия – это «цивилизация особая, уходящая корнями в далекое прошлое народа и потому совершенно самобытная, уровня которой другим странам (включая Францию) еще предстоит достигнуть».
А главный вывод самого Эмиля Дюпре де Сен-Мора таков: «Я живу среди варваров севера, но напрасно ищу у них варварство». «Варвары севера» – сказано, конечно, с иронией, поскольку он, в отличие от большинства своих соотечественников, Россию вовсе не считал варварской страной. Русские для него – это «французы севера». В устах француза это звучит как высшая похвала.