Загадочный конец Франке-Грикша показал, насколько высоки были ставки в шпионских драмах «холодной войны», разворачивавшихся на германской земле. Ветераны Третьего рейха практиковали свои навыки рыцарей плаща и кинжала по обе стороны границы, разделявшей сверхдержавы. Тайные попытки нацистов наладить связи с СССР после падения Третьего рейха составили целую главу в исторической драме с участием Германии и России.
Пруссия, ядро германского национального государства, постоянно смотрела на Восток. Это было многолетней традицией Генерального штаба, рассматривавшего Россию в качестве естественного союзника со времен вступления на трон Фридриха Великого в середине XVIII века. Несколько свадеб среди членов царствующих домов объединили прусскую монархию и Российскую империю. Важность этого геополитического союза была вновь подчеркнута в начале 1800-х годов, когда царская армия помогла Пруссии разгромить Наполеона. Богатая ресурсами Россия нуждалась в германских промышленных товарах, а Германия жаждала русского сырья. Две страны вели между собой оживленную торговлю со времен Бисмарка и до начала Первой мировой войны.
Униженная и озлобленная результатами Версальского договора Германия пошла на секретную сделку с осажденной Советской Россией, также отвергнутой победоносными западными державами. В попытке обойти предусмотренные Версальским договором ограничения на развитие вооруженных сил возглавляемый прусскими офицерами рейхсвер (название германской армии) с первых лет после русской революции начал сотрудничать с еще не оперившейся Красной армией. Консервативная прусская военная элита постоянно подчеркивала, что, невзирая на идеологические различия, национальные интересы Германии и России во многом совпадают. К взаимной выгоде обеих государств партнерство Германии и России было закреплено заключенным в апреле 1922 года договором в Рапалло.
В дни заключения договора в Рапалло укрепление связей с Россией встретило поддержку представителей всего политического спектра постверсальской Германии, включая и некоторых радикальных националистов, которые стали рассматривать себя как «правые большевики» или «национал-большевики». Опасаясь, что германский дух будет развращен американизацией, эти идейные диссиденты считали парламентскую демократию чужеродным изобретением, которому следует сопротивляться любой ценой. Это было очевидным для писателя Д. Г. Лоуренса, посетившего Германию в 1924 году.
«Германский дух вновь склоняется на Восток, к России», — отметил он.
В критическое десятилетие накануне прихода к власти Гитлера в Германию проникло несколько разновидностей фашизма ненацистского толка. Воспитанные в глубоко укоренившейся культуре отчаяния Освальд Шпенглер, Артур Меллер ван ден Брук, Эрнст Юнгер и другие популярные критики, ассоциировавшиеся с идеями так называемой Консервативной революции, оплакивали распад традиционного общества и утрату народных корней. Настаивая на замене Веймарской республики диктатурой, эти погруженные в задумчивость пророки, по словам историка Фрица Штерна, «нападали, порой остро и справедливо, на недостатки германской культуры и германского духа». Они помогли создать тот интеллектуальный и психологический климат, который подготовил основу для движения нацистов, «собравшего воедино миллионы недовольных, о существовании которых так долго говорили консервативные революционеры и с целью облегчения участи которых были разработаны столь опасные и неопределенные идеи».
Многие ведущие мыслители Консервативной революции одобряли геополитический союз с большевистской Россией. Эту страсть разделял и Йозеф Геббельс — молодой политический подстрекатель, ставший лидером ориентированного на Восток крыла нацистской партии. Геббельс хвалил Советский Союз, называя его «союзником, данным самой природой, чтобы противостоять дьявольским искушениям и коррупции, надвигающимся с Запада». Однако договор о ненападении, заключенный Гитлером и Сталиным в августе 1939 года и с энтузиазмом встреченный в кругах прусских офицеров, на деле оказался лишь временной передышкой.
Несмотря на предупреждения своих военных советников, Гитлер ввязался в войну на два фронта. По иронии судьбы значительная часть оружия, сравнявшего с землей советские города в годы Второй мировой войны, была произведена на советских фабриках в рамках договора, заключенного в Рапалло.
Сталинградская катастрофа лишний раз напомнила многим ветеранам Третьего рейха справедливость указания Бисмарка на то, что Германия не должна позволять своим интересам конфликтовать с интересами России. Такой же точки зрения, вне всякого сомнения, придерживались генерал-майор Отто-Эрнст Ремер и руководители Социалистической имперской партии.
Вспоминая о Рапалло, до сих пор остающемся примечательным символом и лозунгом в германо-российской дипломатии, Ремер подчеркивал, что национальные интересы Германии требуют договора с Востоком, на этот раз на основе советских предложений от марта 1952 года. Парадоксально, но жесткая просоветская позиция Ремера могла сыграть на руку тем немецким националистам, которые склонялись в пользу сотрудничества с Западом, пока им удавалось получать от Соединенных Штатов политические уступки. Одновременно с тем, как угроза нового Рапалло бросала тень на американские планы по ремилитаризации Германии, Аденауэр осуществлял нажим на Верховного комиссара Макклоя с целью достичь дополнительных компромиссов в ходе обсуждения всеобъемлющего договора, который должен был гарантировать независимость Федеративной Республики.
«Время работает на нас, — заявил канцлер группе своих ближайших сподвижников в Бонне. — Требование американцев создать немецкую армию рано или поздно заставит западные державы уступить нашим требованиям».
Макклой патологически боялся, что Западная Германия выйдет на нейтральную орбиту, если он отклонит просьбы Аденауэра. Поэтому он сдался практически по всем пунктам. Так называемый «Общий договор» был подписан в мае 1952 года. В нем предусматривались полномочия Бонна в области внутренней и внешней политики. Со своей стороны, Аденауэр согласился усилить силы обороны Европы 12 дивизиями. Суверенитет Западной Германии, до некоторой степени ограниченный старыми привилегиями союзных держав и новыми обязательствами перед НАТО, вступил в силу тремя годами позже.
Пользуясь вновь обретенной свободой, Бонн вскоре принял закон, позволяющий бывшим членам SS вступать в армию Западной Германии в звании, какое было у них в годы Второй мировой войны. Глава Общества взаимопомощи (HIAG) Курт Мейер (по прозвищу Танк, Kurt «Panzer» Meyer) с энтузиазмом встретил позднее признание.
«Да, друзья, — заявил он на встрече ветеранов SS, — эта Федеративная Республика — действительно наше государство».
Бундесвер, как была названа новая армия, возглавлялся во многом теми же генералами, которые сделали свою карьеру в гитлеровском вермахте. Ветераны войны и бывшие нацисты получили щедрые государственные пенсии, а промышленники (включая делового партнера Скорцени Вилли Мессершмитта) — щедрые контракты на производство оружия для НАТО и западногерманских военных. Само существование в ФРГ оружейной промышленности было тщательно охраняемой тайной на протяжении всех 1950-х и 1960-х годов .
Однако какими гарантиями располагало правительство США относительно того, что возрожденная армия Западной Германии послужит надежным бастионом против Советского Союза? Станет ли сильная Западная
Германия надежным союзником? Макклой ставил под вопрос политическую надежность немцев, однако это еще в большей степени заставляло его придерживаться курса, проводимого Аденауэром. Верховный комиссар считал предпочтительным пойти на риск, связанный с «холодной войной», нежели иметь дело с нейтральной и объединенной Германией, даже если в результате значительная часть страны оставалась под контролем коммунистов. Он не хотел неопределенностей, которые могла таить в себе ничем не сдерживаемая и находящаяся вне союзов страна, которая способна была снова пустить в ход «политику качелей», играя с Востоком против Запада и наоборот, в итоге доминируя на континенте. Поэтому американские официальные лица придерживались политики двойного сдерживания, с одной стороны, надевая на Западную Германию золотые наручники, а с другой — ограничивая устремления Советского Союза.
«Внешне НАТО была западным союзом, направленным на сдерживание СССР, — объяснял американский ученый Уолтер Рассел Мид. — На деле он имел еще одну задачу — сдерживать Германию».
Историки Джойс и Габриэль Колко заявляют:
«Основой этой комбинации было защитить Запад скорее от Германии, нежели от Советского Союза».
Американские официальные лица полагали, что закрепление Бонна в атлантической системе послужит наилучшей преградой от возможного возврата националистических и ирредентистских настроений. Подобное развитие событий предвидел Макклой.
«Всесокрушающая сила режима национал-социалистов заставляет многих бывших чиновников тосковать по власти, — сообщал Верховный комиссар в своем отчете за последний квартал 1952 года. — Скрытые тенденции националистического экстремизма могут привести к созданию политической комбинации, которая снова толкнет Германию на опасную авантюру».
Однако он готов был рискнуть, предположив, что со временем, если будет продолжаться экономическое возрождение и рост уровня жизни, немцы смогут избавиться от своей навязчивой фёлькиш-идеи. Первые признаки процветания Западной Германии показали привлекательность «золотых наручников», особенно в сравнении с поддержанными СССР репрессиями в Восточной Германии, где в июне 1953 года было быстро подавлено восстание рабочих. Выступавшие за нейтрализм неонацисты были ослаблены терзавшими их расколами. В конце концов споры о ремилитаризации вызвали острые противоречия. Они серьезно ослабили антикоммунистическую оппозицию Аденауэра, особенно после того, как он привлек на свою сторону правых лидеров министерскими постами и другими посулами. Раздавая пряники, канцлер не забывал и о кнуте, который предназначался неисправимым, таким как Отто-Эрнст Ремер и его Социалистическая имперская партия.
Находившиеся под пристальным наблюдением западных разведывательных агентств несколько руководящих членов Социалистической имперской партии были осуждены по различным обвинениям — от клеветы на Федеративную Республику до срывания западногерманского флага. Сам Ремер в 1951 году попал на четыре месяца в тюрьму, поскольку публично оскорбил Аденауэра и других официальных лиц из Бонна. Отмечая «довольно странную реакцию» на приговор, американский вице-консул в Бремене сообщил, что все политики, с которыми удалось пообщаться представителям консульства, «…в частных беседах критиковали это решение, хотя все они и утверждали, что являются противниками Ремера… Общее впечатление таково, что Ремер сейчас превратится в жертву, и это пойдет на пользу его партии».
Сам Ремер умело оборачивал в свою пользу трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, и сравнил преследования, которым он подвергался, с судьбой Иисуса Христа. Он назвал Верховного комиссара Макклоя «Понтием Пилатом, подвигшим Ирода на то, чтобы распять Социалистическую имперскую партию». Ремер полагал, что Макклой ополчился на него ввиду «последовательно проводимой SRP линии против ремилитаризации и приверженности Атлантическому договору». Параллель Ремер — Христос проявилась еще раз, когда он заявил:
«Если нас запретят, мы, подобно ранним христианам, уйдем в катакомбы».
Отбывая тюремный срок за оскорбление канцлера, Ремер был в то же время осужден за оскорбительные высказывания в адрес заговорщиков 20 июля. К этому времени в ультранационалистических кругах получило широкое хождение несколько книг, посвященных антигитлеровскому заговору. Среди самых популярных была написанная Ремером «20 июля 1944». Ставшее своего рода поворотным пунктом дело о диффамации, возбужденное против Ремера, сформулировало принцип, в соответствии с которым нацистское государство не являлось законным. Таким образом, заговорщики, планировавшие свергнуть Гитлера, не могли обвиняться в государственной измене. Приговор стал важным прецедентом для позднейших судебных преследований неонацистских пропагандистов, действовавших в Западной Германии. Находясь в тюрьме, Ремер дерзко пригрозил организацией общенациональной забастовки.
«Мы пойдем на любые меры, чтобы свергнуть существующий режим», — заявил он.
Однако оставшиеся на свободе руководители Социалистической имперской партии все чаще враждовали между собой. Дни их партии были сочтены. Под сильным давлением со стороны правительства SRP начала рассыпаться. Ключевые члены бежали из партии и создали новые группировки. Некоторые из стойких приверженцев рассуждали о переходе, в случае необходимости, к продолжению борьбы в подполье. Понимая, что вскоре партия будет запрещена, некоторые создавали сложные планы по спасению по возможности большинства партийного аппарата. Рассуждали о переходе в другие партии с последующим захватом там власти и участии под лозунгами SRP в общенациональных выборах 1953 года. Доктор Рудольф Ашенауэр (Rudolph Aschenauer) — выступавший на стороне нацистов адвокат, защитник ряда обвиняемых на Нюрнбергском процессе — согласился возглавить новую националистическую партию, которая должна была играть роль замаскированной преемницы SRP. Близкие связи Ашенауэра с просоветской SRP примечательны тем, что он сотрудничал с ярым антикоммунистом сенатором Джозефом Маккарти в попытке отменить приговор по делу о «бойне в Мальмеди».
Однако затея Ашенауэра по продолжению деятельности Социалистической имперской партии под новым именем была обречена, поскольку американская разведка быстро узнала о его намерениях. После 23 октября 1952 года верные сторонники SRP вынуждены были защищаться самостоятельно. Именно в этот день партия Ремера была поставлена вне закона решением Конституционного суда Западной Германии: SRP была названа прямой наследницей нацистской партии. Согласившись с обвинениями Бонна в том, что Ремер «увлечен идеологией национал-социализма» и «очевидным образом злоупотребляет основополагающим правом на свободу высказываний», суд лишил его права голоса и запретил занимать посты в государственных учреждениях.
Перед лицом второго тюремного заключения — на сей раз на три месяца — по делу о 20 июля Ремер кинулся в укрытие. Некоторое время он скрывался в охотничьем домике в баварских Альпах, принадлежавшем семье сторонников Социалистической имперской партии — карандашных фабрикантов Фабер-Кастеллов. Там Ремер размышлял над своими сужавшимися перспективами. Лишившись возможности заниматься политической деятельностью у себя в стране, он стоял перед выбором: прятаться в горах, отправиться в тюрьму или бежать из страны. Ему предстояло принять нелегкое решение, однако помощь была уже близка, и пришла она оттуда, откуда ее не ждали.
…
