Новая работа привела меня в Калининский район, на улицу детства. И вот отработав положенные сутки я пошла по Осипенко. С ее конца вниз к Кальмиусу. Пахло летом, легкой пылью и разогретыми на утреннем солнце травами. Я шла не торопясь, что бывает редко. В девять утра открывался банк, и у меня был волшебный час на что захочу. На самом деле прогулки я люблю короткие. Или интенсивные с познаванием чего-нибудь нового. Здесь нового было много - вся Осипенко переменилась почти так же, как весь когда - то советский народ. Новые дома смешались с рассыпающимися старичками, доживающими свой срок или с пустырями. В моем детстве здесь был простой незатейливый частный сектор с печным отоплением и без водопровода. Сегодня я шла и понимала, что дома и люди так похожи: для одних время безжалостно и убийственно, а для других - расцвет и явный скачок вверх. Три года назад я плакала, вернувшись в детство. Сейчас этого не случилось, я просто гуляла и вспоминала свои семидесятые. Вот переулок Межлауки, с которого мы скатывались на санках в овраг. Теперь там стоит дворец. Я не знаю ни владельца, ни зачем людям такой дом на такой огромной территории. Он добротно сделан, красиво выстроен и умерено укрыт от чужих глаз. Со стороны завода безалкогольных напитков дворец закрыт высоченной живой изгородью. Наверное, чтобы в его двор не заглядывали простые смертные из обычных квартир в пятьдесят квадратных метров в домах напротив. Я все-таки нашла родник. Я искала его по звуку, но журчания нет. Она запечатан в железный короб, из которого сейчас в сложное для Донецка время можно черпать ведром воду. От железной коробки сделали отвод и сток, все равно все в городе в конечном счете стекает в Кальмиус. Под железными прутьями стока я и услышала этот голосок. Знаю, все ручьи журчат одинаково. И все же этот имеет свою тональность. И я снова обрадовалась. Пусть так, пусть через время и всякие перестройки, но родничок таки подарил мне тот звук, запомнившийся в детстве. Я набрала воды, она абсолютно питьевая. Владельцы дворца, отхватившие жирный кусок земли в самом центре, провели отвод воды к себе и разливают ее. Во всяком случае так мне рассказал живущий там житель. С улицы Осипенко через поворот - спуск на Кальмиус. Те же, только старые, ивы стоят на берегу. Может и лавочки те же, когда мои мама и папа играли на гитаре и пели, а я маленькая слушала. Утренний Кальмиус был спокойным, плавали уточки, шуршали прибрежные заросли. Я пошла дальше вдоль берега к кардиологическому санаторию. Я в нем лежала после второго класса, первый раз без мамы с папой. Было неуютно, я это помню. Детская память такая цепкая на подобное. Помнятся все ощущения и обиды вперемешку с победами и маленькими радостями жизни. Вот к нам на Осипенко из Кутейниково приезжает дедушка Никифор Иосифович. Он привозит палочки обжаренной свеклы, той, что белая с розовым и у нас называется буряк. И семечки пожаренные и очищенные, которые бубочки. Этот суржик и эта еда в детстве были волшебством. Вообще все, что было тогда, ни разу не казалось нам сложным или неправильным. Мы принимали окружающий мир как есть, что почти утратили во взрослой жизни, вечно сражаясь с кем-то или чем-то. И вот погружаясь в детство, в те же полувековые улицы и переулки, я шла и сбрасывала с себя этот балласт. Эту странную взрослую жизнь, в которой даже выросли мои собственные дети. Здесь под этим жарким донецким солнцем мне снова пять или семь, и я в ситцевом платьице и сандаликах бегу к подружкам и привычно кричу через забор, чтобы их позвать. НЕТ НИКАКОЙ ВОЙНЫ!!!! Никаких прилетов и звуков ПВО, и сообщений в телеграмме о количестве убитых и раненных! Мои молодые красивые мама и папа – только мои… У каждого взрослого обязательно должна быть своя улица Осипенко, куда он может хоть иногда прийти и стать маленьким. Как очень точно сказал Вячеслав Полунин, наш знаменитый Асисяй: «Самое важное знание в жизни – баловство. Не взрослей – это ловушка!»
