Прежде, чем цитировать очередное письмо, целью имеющее уничтожить Булгакова, хочу обратить внимание на его невозможно развязный тон, переходящий в некоторых местах в прямые угрозы тому, кому это письмо адресовано. А ведь адресовано оно лично самому тов. Сталину. И опять возникает неуместный по нынешнему времени вопрос. Уж ни является ли сам Сталин жертвой сталинизма? Того сталинизма, который одолел рамки времени и стал неуправляемым. Пример Булгакова для иллюстрации этой догадки тоже вполне годен. Намёки на неравную борьбу Сталина со сталинизмом мне и прежде встречались. Вот, например, как пишет о том дочь Сталина Светлана Аллилуева в «Двадцати письмах…»: «При своей всевластности он был бессилен, беспомощен против ужасающей системы, выросшей вокруг него как гигантские соты, – он не мог ни сломать её, ни хотя бы проконтролировать…». А вот свидетельство выдающегося нашего авиаконструктора А. Яковлева, который описывает случай, как выручен им был из тюрьмы создатель лучших тогдашних авиадвигателей В. Баландин. Для того он, Яковлев, должен был заручиться личным вмешательством вождя в судьбу этого Баландина. И Сталин в этом случае лично перед Яковлевым расписался в своём бессилии одолеть сложившийся при нём порядок: «Да, вот так и бывает. Толковый человек, хорошо работает, ему завидуют, под него подкапываются. А если он к тому же человек смелый, говорит то, что думает, – вызывает недовольство и привлекает к себе внимание подозрительных чекистов, которые сами дела не знают, но охотно пользуются всякими слухами и сплетнями. Ежов мерзавец! Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат – говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК – говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом – оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли». Или вот как он говорит о своём главном подручном Льве Мехлисе: «Это страшный человек. Ничего не могу с ним поделать». Приведу тут ещё мнение известного дипломата и историка Вильяма Похлёбкина, пытавшегося угадать главную черту той эпохи и человека, чьим именем та эпоха озаглавлена: «Один только Сталин в 20-50-ых годах продолжал сам писать и готовить свои выступления и доклады, свои статьи. Во всех остальных звеньях управления страной перешли на пользование шпаргалками, заготовленными не лучшими, а самыми худшими, самыми низшими представителями советского чиновничества. Спрашивается – можно ли винить в этом Сталина, или вернее будет сказать, что даже ему оказалось не под силу борьба с ленью, всеобщей косностью и вездесущим русским «авось, и так сойдёт». И не в этом ли факте невозможности добиться нужных результатов в стране, путём терпеливой, долгой разъяснительной работы, Сталину, который знал, что надо спешить (ибо «отстающих бьют») в конце концов, пришлось уповать только на приказы, наказания, репрессии, как на единственную возможную форму эффективного руководства страной, где прежде столетиями процветали и укоренялись разгильдяйство, наплевательское отношение к казённой собственности, взяточничество, воровство и мошенничество во всех звеньях государственного аппарата и во всех порах общественной структуры населения? Недаром Сталин подчёркивал в одном из своих выступлений, что особенностью реформаторской деятельности Петра I было то, что ему к сожалению, пришлось бороться с варварством и отсталостью в стране – не цивилизованными, а варварскими методами». Так что Сталин всё знал о качестве своего правления. Да, конечно, не хорошо это – управлять страной с укоренившимися хроническими болезнями чиновного аппарата варварскими методами. Но, посмотрите вокруг. Тот же Пётр, да и Сталин обязательно тоже мечтал, что чиновник непостижимым образом станет вдруг Сыном Отечества. И тогда варварские методы управления государством изживут себя. Увы, и теперь бесплодно Отечество наше, во всяком случае, по части неподкупных и верных долгу сынов своих. Пусть всё у нас будет хорошо и ладно, но малая толика варварства пусть бы осталась.
Не только с партийцами и чекистами Сталин не имел сладу. Но и с литераторами тоже. Вот тут и перейдём опять к Булгакову, вернёмся в благословенный для него 1929-ый год. Удивительное дело, в это время у него в разных театрах задействованы сразу четыре пьесы. «Дни Турбиных» идут в Художественном, «Зойкина квартира» – в театре Вахтангова, «Багровый остров» – в Камерном и «Бег» – готовился к постановке в Художественном.
В семью явился достаток, так, что он для артистов любимого им МХТ, будущего МХАТа, закатывает фантастические для того времени пиры, очень напоминающие те, которые могли быть тогда по силам только Воланду. Сам Сталин опять ходит на «Дни Турбиных». А ещё до того, опять же лично сам Сталин и решил театральную судьбу «Турбиных». В сентябре 1926-го года, как известно, на заседании коллегии Наркомпроса с участием Реперткома (а также с участием ГПУ!) принято было постановление «разрешить пьесу Булгакова только одному Художественному театру и только на этот сезон». Но ГПУ вдруг известило Наркомпрос, что оно своей властью запрещает пьесу. Так что понадобилось целое заседание Политбюро ЦК ВКП(б) под председательством Сталина, разумеется, чтобы «Дни Турбиных» всё же пошли. И с тех пор (с 1926 по 1941 год) они показаны были на сцене МХТ 987 раз! Разве могли это терпеть товарищи партийные литераторы, корнями вросшие уже в систему. Те, кто по популярному тогда выражению поэта Асеева входили уже и ходили «на всех Маппах, Раппах и прочих задних Лаппах». Похоже, что сталинизм в тогдашней литературе, да и вообще в культуре, выразился в том, что под революционный шумок была установлена диктатура бездарности, напялившая на себя личину диктатуры пролетариата. И бездарность тут же стала действовать от имени революции. Вспомним Мейерхольда того же. И вот какой в недрах диктатуры бездарности вызрел и явился на белый свет характернейший для времени документ-донос, подписанный культурной тогдашней знатью. Все эти люди были очень известны когда-то. Самые авторитетные были люди. Вот группа подписантов поимённо: В. Билль-Белоцерковский (драматург), Е. Любимов-Ланской (режиссёр, директор Театра им. МГСПС), А. Глебов (драматург), Б. Рейх (режиссер), Ф. Ваграмов (драматург), Б. Вакс (драматург и критик), А. Лацис (теаработник и критик), Эс-Хабиб Вафа (драматург), Н. Семёнова (теаработник и критик), Э. Веский (критик), П. Арский (драматург). О каждом из этих людей надо бы писать отдельно. Вот Арский, например, последний в этом мерзком списке. Окончил два класса церковно-приходской школы, чернорабочий, каменщик. А в 1918 года вдруг становится ведущим сотрудником большевистской газеты «Псковский Набат». Названия его стихов: «Встреча Ленина», «За Красные Советы», «Метла революции», «Кровь рабочего». Помните, как Иван Бездомный характеризовал стихи поэта Рюхина: «Посмотрите на его постную физиономию и сличите с теми звучными стихами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе… “Взвейтесь!” да “развейтесь”… а вы загляните к нему вовнутрь – что он там думает… вы ахнете!”». Вот этот Арский и есть воплощённый Рюхин. Вспоминают их теперь лишь потому, что они свиными рылами своими влезли однажды в несвойственный им ряд, где сияло уже благословенное имя Булгакова. Впрочем, одному посредственному стишку Арского повезло всё же. Скрашенный чудной музыкой композитора Константина Листова романс «В парке Чаир» исполняют и доныне.
Или вот совсем экзотический фрукт под названием Эс-Хабиб Вафа. О нём можно узнать теперь только то, что он зачинатель пролетарской литературы в Индии. Каким ветром его занесло в российские драматурги и знал ли он русский язык, когда подписывал убийственную петицию против Булгакова, история революционного творчества умалчивает. Таковы и другие.
Но не забыть бы того письма. Оно вовсе не случайно явилось тогда. Начиналось страшное десятилетие, в очередной раз решившее судьбу страны. Так Булгаков, сам того не ведая, оказывается с конца 1928-го года в эпицентре внутрипартийной борьбы между группой Сталина и отрядами оппозиции. Письмо так и составлено, чтобы белая тень «редиски» Булгакова, перекрасившегося лишь сверху, обязательно упала на Сталина: «Как расценивать фактическое “наибольшее благоприятствование” наиболее реакционным авторам (вроде Булгакова, добившегося постановки четырёх явно антисоветских пьес в трёх крупнейших театрах Москвы; притом пьес, отнюдь не выдающихся по своим художественным качествам, а стоящих, в лучшем случае, на среднем уровне)? О “наибольшем благоприятствовании” можно говорить потому, что органы пролетарского контроля над театром фактически бессильны по отношению к таким авторам, как Булгаков. Пример: “Бег”, запрещённый нашей цензурой, и всё-таки прорвавший этот запрет! в то время, как все прочие авторы (в том числе коммунисты) подчинены контролю реперткома. Как смотреть на такое фактическое подразделение авторов на чёрную и белую кость, причём в более выгодных условиях оказывается “белая”?».
А ведь знали, знали они все, эти разгневанные профессионалы («в том числе коммунисты»), даже завзятые театралы любители знали, как Сталин относится к Булгакову. Так что Сталина не всегда и не все боялись. Тут выскажу я первую вполне дилетантскую свою догадку о том, кого автор «Мастера и Маргариты» мог бы иметь в виду под своим Пилатом. В данном конкретно описываемом мной историческом моменте в положении Пилата и оказался Сталин. От него, Сталина, тоже дерзко требовали: «распни его». Иначе ты сам себя под удар ставишь. Ты провоцируешь ситуацию. Мы ведь можем быть вынуждены обратиться за справедливым решением к коллективному тиберию в лице сплочённой оппозиции. И ни переполнит ли наше общее терпение твоё отношение к «посредственному белогвардейцу Булгакову»?
В земной истории Христа был весьма сходный эпизод. Пилат, как это выходит из священных текстов, почти с симпатией относится к Христу и никак не хочет увидеть его вины. Тогда иудейские старейшины грозят донести Тиберию о том, как терпимо относится он, Пилат, к ненастоящему «царю иудейскому», в то время, когда «у всех у нас единственный только царь – римский император». И тут Пилат вынужденно умывает руки. Отношения Сталина и драматурга Булгакова будут развиваться именно по этому сценарию. Сталин тоже умоет руки и это станет гибельным моментом в судьбе Булгакова. Но это будет много позже.
А пока ответ Сталина способен поразить даже сегодняшних нас. Выдержав длительную паузу, Сталин отвечает в письме одному только Билль-Белоцерковскому, давая тем знать, что ему понятно – волну гонит именно он, автор «Шторма», пьесы, которой совершенно безуспешно пытался соперничать с Булгаковым. В этом письме Сталин берёт Булгакова под защиту с решительной и ясной целью: «Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает».
При этом Сталин разъяснял желавшим выкрасить Булгакова изнутри красным, даже и собственной его кровью: «Что касается именно пьесы “Дни Турбиных”, то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда». Почему? Потому что благодаря Булгакову всякий, смотрящий эту пьесу, убеждается, что «даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным…».
В автографе этого письма, между прочим, есть зачёркнутые строки, из которых можно понять отношение Сталина к некоторым тогдашним знатным деятелям культуры: «а почему кривляку Мейерхольда, который почему-то раздумал оставаться… не удалось обосноваться за границей, надо носить на руках, или “благородно” удравшего в эмиграцию Чехова надо возносить до небес».
Ещё через несколько дней Сталину опять пришлось говорить о Булгакове. И опять он защищал его. Теперь «нож к горлу» приставили украинские писатели, встреча с которыми у Сталина состоялась в Кремле 12 февраля 1929 года. Они тоже хотели крови Булгакова, но уже по той причине, что он, Булгаков, «в корне неверно изобразил суть революционных событий на Украине». Реплики в адрес «не нашей» булгаковской «позиции по Украине», Сталин парирует так: «А я вам скажу, я с точки зрения зрителя сужу. Возьмите “Дни Турбиных”, – общий осадок впечатления у зрителя остается какой? Несмотря на отрицательные стороны, – в чём они состоят тоже скажу, – общий осадок впечатления остается такой, когда зритель уходит из театра, – это впечатление несокрушимой силы большевиков. Даже такие люди крепкие, стойкие, по-своему честные в кавычках, как Турбин и его окружающие, даже такие люди, безукоризненные по-своему и честные по-своему в кавычках, должны были признать в конце концов, что ничего с этими большевиками не поделаешь. Я думаю, что автор, конечно, этого не хотел, в этом он неповинен, дело не в этом, конечно. “Дни Турбиных” – эта величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма».
Странно, что происки ГПУ между тем продолжаются. Вон оно, оказывается, когда начинался неуправляемый сталинизм. И началось это очень давно. Вот одна из агентурно-осведомительных сводок по 5-му отделению Секретного отдела ОГПУ, ещё за 18 октября 1926 года? «В нескольких местах пришлось слышать, будто Булгаков несколько раз вызывался (и даже привозился) в ГПУ, где по 4 и 6 часов допрашивался. Многие гадают, что с ним теперь сделают: посадят ли в Бутырки, вышлют ли в Нарым или за границу. Во всяком случае “Дни Турбиных” – единственная злоба дня за эти лето и осень в Москве среди обывателей и интеллигенции. Какого-нибудь эффектного конца ждут все с большим возбуждением».
А возбуждаться было от чего. Из книги Ивана Солоневича «Загадка и разгадка России»: «Кажется, в 1929 году Московский художественный театр ставил известную тогда пьесу Булгакова “Дни Турбиных”. <…> По ходу пьесы, белогвардейские офицеры пьют водку и поют “Боже, Царя храни!”. Это был лучший театр в мире, и на его сцене выступали лучшие артисты мира. И вот – начинается – чуть-чуть вразброд, как и полагается пьяной компании: “Боже, Царя храни”… И вот тут наступает необъяснимое: зал начинает вставать. <…> За эту демонстрацию пьесу сняли с репертуара. <…> Об этом происшествии в своё время знала “вся Москва”».
Это и был, вероятно, тот знаменитый случай, который дал ГПУ повод единоличного запрещения славной пьесы. Сталин, как мы помним, с помощью Политбюро восстановил постановки. Несмотря даже на «Боже, Царя храни».
Вот ещё какое, оказывается, дело. Сталин выделял из массы политически и идейно грамотных литературных середнячков «вредного» Булгакова именно как талантливого художника. Несмотря на всю его вредность. Это следует, например, из вот такой записи в дневнике Е.С. Булгаковой. Она вспоминает рассказ некоего Александра Тихонова: «Он раз поехал с Горьким (он при нём состоял) к Сталину хлопотать за эрдмановского “Самоубийцу”. Сталин сказал Горькому: Да что! Я ничего против не имею. Вот – Станиславский тут пишет, что пьеса нравится театру. Пожалуйста, пусть ставят, если хотят. Мне лично пьеса не нравится. Эрдман мелко берёт, поверхностно берёт. Вот Булгаков! Тот здорово берёт! Против шерсти берёт! (Он рукой показал – и интонационно). Это мне нравится!».
Историю, скажем так, духовной приязни Сталина к Булгакову можно составить опять же из дневниковых записей той же Елены Булгаковой. Любопытнейшие записи, между прочим:
27 марта 1934 г. Сегодня днем заходила в МХАТ за М.А. Пока ждала его в конторе у Феди, подошёл Ник. Вас. Егоров. Сказал, что несколько дней назад в Театре был Сталин, спрашивал, между прочим, о Булгакове, работает ли в Театре?
8 сентября По дороге в Театр встреча с Судаковым.
– Вы знаете, М.А., положение с «Бегом» очень неплохое. Говорят – ставьте. Очень одобряет и Иосиф Виссарионович и Авель Сафронович. Вот только бы Бубнов не стал мешать.
11 февраля 1936 г. Сегодня смотрел «Мольера» секретарь Сталина Поскребышев. Оля, со слов директора, сказала, что ему очень понравился спектакль и что он говорил: «Надо непременно, чтобы И.В. посмотрел».
22 апреля 1937 г. Марков рассказывал, что в ложе (по-видимому, на «Анне Карениной») был разговор о поездке в Париж, что, будто бы, Сталин был за то, чтобы везти «Турбиных» в Париж, а Молотов возражал.
10 мая Федя… подтвердил то, что сказал Марков. Сталин горячо говорил в пользу того, что «Турбиных» надо везти в Париж, а Молотов возражал. И, – прибавил Федя ещё, – что против «Турбиных» Немирович. Он хочет везти только свои постановки и поэтому настаивает на «Врагах» вместо «Турбиных».
24 ноября Позвонил Яков Л. и сообщил, что на «Поднятой целине» был Генеральный секретарь и, разговаривая с Керженцевым о репертуаре Большого, сказал:
– А вот же Булгаков написал «Минина и Пожарского»…
Потом было известное письмо Булгакова Сталину: «Все мои произведения получили чудовищные, неблагоприятные отзывы, моё имя было ошельмовано не только в периодической прессе, но в таких изданиях, как Б. Сов. Энциклопедия и Лит. Энциклопедия». Затравленный псами неуправляемого сталинизма (Булгаков даже одному из таких псов кличку придумал – Беблюза – из фамилий своих гонителей – Бескина, Блюма и Залкинда) и написал это письмо. И звонок ещё известный Булгакову был от Сталина. В телефонном разговоре Сталин выразил желание встретиться с Булгаковым, чтобы обсудить его невыносимое положение.
Всё это, до поры, до времени позволяло испытывать писателю всё же некоторый духовный комфорт, исключительно состоявший из надежды. Он пытался облекать это своё состояние в юмор, но у надежды лицо всегда остаётся серьёзным.
Вот как представляет себе Булгаков (в записи его весёлых фантазий опять же Еленой Сергеевной) приём у Сталина, который обязательно должен же был состояться:
«Приглашённый к Сталину писатель останавливается у дверей, отвешивает поклон.
СТАЛИН. Что такое? почему босой?
БУЛГАКОВ (разводя грустно руками). Да что уж… нет у меня сапог…
СТАЛИН. Что такое? Мой писатель без сапог? Что за безобразие! Ягода, снимай сапоги, дай ему!
Ягода снимает сапоги, с отвращением дает Мише. Миша пробует натянуть – неудобно!
БУЛГАКОВ. Не подходят они мне…
СТАЛИН. Что у тебя за ноги, Ягода, не понимаю! Ворошилов, снимай сапоги, может, твои подойдут.
Ворошилов снимает, но они велики Мише.
СТАЛИН. Видишь – велики ему! У тебя уж ножища! Интендантская!
Ворошилов падает в обморок.
СТАЛИН. Вот уж, и пошутить нельзя! Каганович, чего ты сидишь, не видишь, человек без сапог!
Каганович торопливо снимает сапоги, но они тоже не подходят.
– Ну, конечно, разве может русский человек!.. У-ух ты!.. Уходи с глаз моих!
Каганович падает в обморок.
– Ничего, ничего, встанет! Микоян! А, впрочем, тебя и просить нечего, у тебя нога куриная.
Микоян шатается.
– Ты еще вздумай падать!! Молотов, снимай сапоги!!
Наконец, сапоги Молотова налезают на ноги Мише.
– Ну, вот так! Хорошо. Теперь скажи мне, что с тобой такое? Почему ты мне такое письмо написал?
БУЛГАКОВ. Да что уж!.. Пишу, пишу пьесы, а толку никакого!.. Вот сейчас, например,
лежит в МХАТе пьеса, а они не ставят, денег не платят…
СТАЛИН. Вот как! Ну, подожди, сейчас! Подожди минутку.
Звонит по телефону.
– Художественный театр, да? Сталин говорит. Позовите мне Константина Сергеевича.
(Пауза). Что? Умер? Когда? Сейчас? (Мише). Понимаешь, умер, когда сказали ему.
Миша тяжко вздыхает.
– Ну, подожди, подожди, не вздыхай. Звонит опять.
– Художественный театр, да? Сталин говорит. Позовите мне Немировича-Данченко. (Пауза). Что? Умер?! Тоже умер? Когда?.. Понимаешь, тоже сейчас умер…».
Судьбоносная встреча, однако, Булгакова со Сталиным не состоялась. Почему оно так вышло, можно только гадать. Возможно, это и есть ещё одно доказательство, что Сталин не всегда умел одолеть то «большее зло», которое ему противостояло. Вот и умыл руки.
Теперь о том, мог ли Сталин, в самом деле, послужить прототипом для Булгакова. И кого из его героев можно в том подозревать. Начну с невероятного. Ещё до того, как роман Булгакова обрёл хоть сколько-нибудь определённые черты, тогдашние партийцы самого высокого ранга звали Мастером именно Сталина. Вот одно из писем Троцкого, посланное осенью 1928-го года Раковскому (именно в этом году Булгаков начал писать «Мастера и Маргариту»): «Мы с тобой достаточно знаем Мастера…». Или вот Бухарин сообщает тогда же, «что разногласия с оппозицией (Зиновьевым и Каменевым) были ничтожны по сравнению с теми разногласиями, которые отделяют тройку (Бухарина, Рыкова и Томского) от Мастера…». И ещё: «О шашнях Коли с двумя мушкетёрами (Бухарина с Зиновьевым и Каменевым) в Москве говорят совершенно открыто. Мушкетёры, однако, воздерживаются, ожидая за это поощрения от Мастера».
Но эту версию мы оставим как невозможную. Хотя самое невероятное всегда ближе стоит к истине, чем просто похожее на правду. Лучше я последую за теми, кто считает, что Воланд в романе Булгакова настоящий Сталин и есть. За теми, которым до сей поры по душе танцы на сталинском гробу, и которым сладостно видеть в Воланде заднюю мысль Булгакова. Вот мол в чём весь смысл этого тёмного образа.
Да, Булгаков, пожалуй, так и старался представить нам это дело. Но вслушайтесь получше в то, что говорит он о своём Воланде. Он «зло, которое пришло покарать ещё большее зло». Это ли ни лучший некролог и самая ёмкая эпитафия Сталину. Ни тут ли начинается ветер, который, как предрекал сам Сталин, безжалостно развеет мусор с его могилы. Это заявить решился человек, испытавший судьбой и жизнью своей оба эти зла. Какое зло для него было злее? Я, например, всё пытался объяснить себе, с каким чувством проставлены в знаменитом «списке Булгакова» крестики, отметившие исчезнувших в кровавой сумятице тех дней врагов Булгакова. Чувство это вполне ясно выразила жена его Елена Сергеевна: «В “Правде” одна статья за другой, в которой вверх тормашками летят один за другим (дальше идут имена, причём про одного из потерпевших она замечает – «Этому поделом в особенности». – Е.Г.) … Отрадно думать, что есть всё-таки Немезида». Эти крестики, отметившие тех, кто «улетел вверх тормашками», непременно ставились, нет, не со злорадством, конечно, Булгаковы были слишком для того тонкими людьми, но слова «Немезида» и «отрадно» недвусмысленный придают статус этим крестикам. Не будем забывать, что и словами этими и крестиками помечены имена их лютых врагов и мучителей. Так, по-Булгакову, было наказываемо «большее зло». И имя Сталина-Воланда непременно стояло тут рядом с именем Немезиды. Имеющий уши да слышит…