На кухне закипал чайник. В камине время от времени похрустывали угольки. Лёшка подбежал к плите и снял чайник с огня. Он заварил две кружки чаю и аккуратно понёс их в гостиную, где его прадедушка, Сергей Павлович, наблюдал за языками пламени в камине, сидя в своём старом, но таком привычном кресле-качалке.
Держи, сказал Лёшка, протянув дедушке кружку горячего чая. Только осторожно, кружка очень горячая.
Спасибо.
Вот так вечерами Лёшка с прадедушкой собирались и болтали обо всём. Майскими вечерами эти посиделки были ещё приятнее, ведь можно насладиться закатом солнца, опускающегося за горизонт не так рано, как зимой.
Дедушка, а ты пойдёшь в этом году на празднование 9 Мая?
Да нет, наверно, сил уже нет, я ведь уже не молодой.
Лёшка тяжело вздохнул.
А расскажи, как вы жили во время войны?
О-ой, Лёшка, Лёшка, тяжело вздохнул Сергей Павлович, как же трудно нам было, как голодно было, да как страшно было… Хотя страшно было только по ночам, перед сном, а до этого времени весь день в работе, бояться некогда…
Дедушка, ну расскажи поподробнее, пожа-а-а-луйста.
Сергей Павлович не мог отказать правнуку, и начал рассказ: «В сорок первом мне исполнилось 8 лет, я должен был идти во второй класс, но у немцев были совсе-ем другие планы. Отец ушёл на фронт, и мы с мамкой остались одни. Всё село работало на трудовом фронте. Ох, сложное было время, но чем дальше, тем сложнее… Все-все работали: и взрослые, и ребятишки с 5 лет, - а что делать, весь Советский Союз ковал победу, а значит, ковали её и солдаты, и женщины, и старики, и дети. Все голодали. Ни с того, ни с сего упавший человек, стал обыденностью… Работа была трудная, а из-за голода сил совсем не было, вот люди и падали в голодный обморок. Помню друга своего Стёпку. Он из класса был самый сильный. Всю свою еду Степан отдавал младшей сестре Соньке. Нас с ним однажды отправили сено возить. Мы шли, шли, он отставать начал, я повернулся, а он прям у меня на глазах падать начал. Я подхватить его не успел, и он в яму свалился, так и не встал… у Сергея Павловича стал ком в горле, но после небольшой паузы он всё-таки продолжил. — В школу мы ходили. Правда, от школы почти ничего не осталось: в нашем классе стена была почти полностью разбита, да и в других было не лучше. Вместо чернил мы использовали сажу, разбавленную водой, а писали, где придётся. Учились по пять человек на учебник, но учились, и спрашивали с нас у-у-ух, как строго спрашивали… А потом… потом приехали немцы… В селе суета началась. Все спрятаться пытались. А я упал, не знаю от чего упал, может от голода, или от испуга, или от всего сразу… Но очнулся я в концлагере… Очнулся среди людей совершенно мне незнакомых, рядом не было ни одноклассников, ни соседей. И я судорожно начал искать в толпе маму. Мой взгляд пробежал всю толпу, и вот тогда я понял… Теперь я остался один… Немцы увезли меня от моей матери, а может отняли маму у меня… Я не знаю, что с ней случилось, и не могу думать об этом, ведь немцы были безжалостны и бесчеловечны, — всё труднее и труднее было продолжать Сергею Павловичу свой рассказ, видимо, раны, нанесённые Великой Отечественной войной, так и не затянулись, и наверно, будут кровоточить вечно».
Чай в кружках уже закончился, Лёшка хотел дослушать рассказ, но пить вечерами чай стало уже традицией. Лёшка пулей отправился на кухню, чтобы приготовить ещё чая. Пока закипал чайник, Лёшка думал о словах дедушки, о том, что чувствует человек, переживший это, когда вспоминает весь пережитый им ужас, и какие чувства он вызывает у слушателей. «Наверно, в душе у дедушки всё переворачивается, когда он всё это вспоминает. Как только восьмилетний мальчик смог всё это пережить!? А ведь были дети, которым ещё меньше лет. Какой же ужас… Как больно, наверное, дедушке смотреть на то, что сейчас происходит в мире», —Лёша погрузился в свои мысли, но в реальный мир его вернул свист кипящего чайника. Через пару минут мальчик уже был около дедушки и ждал продолжения повествования.
— Ждешь продолжения?
Лёшка уверенно кивнул.
—Ну, слушай. Чего только не делали с людьми в концлагерях, как только не мучали. Немцы считали нас своими куклами, с которыми можно играть в самые жесточайшие игры, а СССР кукольным домиком, который можно рушить, ломать, крушить. Детей мучали так же, как и взрослых: расстреливали, травили, опрыскивали ядовитыми веществами, могли проводить опыты и операции без наркоза. Взрослых загоняли в одну крохотную комнату, так что там не было места, чтобы пошевелиться. И эта толпа людей стояла там, сколько немцам вздумается, днями… Моего товарища расстреляли у меня на глазах. А потом взрослые решили устроить побег. По плану должны были освободить весь лагерь, но спаслась малая часть. Сначала украли несколько винтовок, потом подорвали бочку с бензином… ох, как же страшно это было, куча людей бежала к выходу, немцы стреляли в толпу, половина погибла, не успев выйти из здания, другая же половина, успевшая сбежать в лес, была поймана там… Ой, что-то я устал, пойду-ка, наверно, спать, да и ты давай ложись, поздно уже.
— Дедушка, дедушка, постой, последний вопрос, за что вы боролись?
Сергей Павлович тяжело вздохнул.
—За родину, за матерей, за справедливость и мир. За то, чтобы этот голод и боль запомнили навсегда, и не позволили этому повториться… ни-ког-да, — после этой фразы в глаза Сергея Павловича наполнились горечью, перемешанной с разочарованием. — Спокойной ночи.
— Дедушка… спасибо тебе за всё.