60 лет назад закончилась война в Алжире, положившая конец полуторавековому существованию Французского Алжира, имевшего статус не колонии или протектората, а заморской провинции. На референдуме большинством голосов его население высказалось за независимость от Франции. Вопреки обещанию, данному французам, и победам французской армии над сепаратистами, президент Шарль де Голль согласился с проведением референдума и признал его результаты.
5 июля была провозглашена независимость Алжира, и в тот же день вступление отрядов Фронта национального освобождения Алжира в город Оран было сопровождено погромами, в которых погибли сотни европейцев. После этого Алжир покинуло свыше миллиона французов и граждан Франции испанского, итальянского, русского, мальтийского, еврейского происхождения, а также интегрированных в европейскую жизнь арабов.
Примечательно, что уже в 1965 году с территории Алжира был осуществлён запуск первого французского спутника с ракетодрома Хаммагир (закрытого два года спустя), а в число самых запоминающихся лиц французской культуры ХХ века вошли уроженцы Алжира – погибший в 1960 Альбер Камю и модельер Ив Сен-Лоран, после первых успехов призванный в армию, направленный в Алжир и вскоре комиссованный после нервного срыва.
Потеря Алжира – безусловно, национальная трагедия Франции. Во-первых, завоевание Алжира с 1830 года открыло для Франции (пережившей вслед за революцией растрату колониальной империи Наполеоном и крах наполеоновской европейской империи) новый том в заморской экспансии, без которой неполным было бы самоощущение французов в качестве великой (пускай уже не величайшей) европейской нации.
Во-вторых, Франция вправду относилась к Алжиру не как к колонии, а как к своей особой части, как к региону, сопоставимому с российской Средней Азией. И там, и там утверждение на Юге (он же исламский Восток) стало победой над вековым противником, не главным, но досаждавшим разбойничьими набегами. Оно открывало ворота вглубь континента, где, казалось бы, отживал своё ветхий мусульманский и языческий мир, только и ждущий, чтобы покориться решительному европейскому человеку. Оно дарило щедрую солнцем землю выходцам из метрополии, новые краски культуре.
Уход из Алжира был предуготован демографией. В середине XIX века в Алжире проживало не более 3 миллионов арабов и берберов. Причём численность коренного населения на протяжении 1830-1870-х стагнировала и даже заметно сокращалась. Не только из-за военных потерь в ходе утверждения французской власти (растянувшегося на всё царствование Луи-Филиппа) и в результате последующих восстаний (европейские державы по кругу приписывали конкурентам истребление колонизируемых народов), но также от причин, обыкновенных и до прихода французов, - от эпидемий и неурожаев. И стала стабильно возрастать как раз в пору третьей республики, когда французы по тогдашним меркам уже достаточно цивилизовали жизнь местных. Сама же Франция в период третьей республики стала «больным человеком Европы» из-за зримой демографической депрессивности.
После первой мировой войны мусульманское население Алжира составляло порядка 5 миллионов, европейское – меньше миллиона. К 1960 году на полтора миллиона европейцев приходилось 9 миллионов мусульман.
При этом ассимиляция, несмотря на развитие французской системы образования, затронула лишь небольшую часть мусульманского населения. На территории Алжира (разделённой на приморские департаменты и внутреннюю территорию) был, по сути, установлен режим, в чём-то схожий с апартеидом. Например, большинство мусульман не имело политических прав французских граждан. Отчуждение арабов и берберов от европейцев, естественное для XIX века, в пору деколонизации разрушило эту конструкцию, промежуточную между колониями и метрополией.
Пожалуй, судьба французского Алжира, даже при известной демографической слабости Франции 1870-1940-х, могла сложиться иначе, если бы французы чётко поставили задачу его инкорпорации, политической и культурно-демографической.
Во-первых, французские власти в принципе были в силах мобилизовать на освоение новых земель более существенную часть населения метрополии (что повлекло бы и некоторый подъём рождаемости во Франции в целом, поскольку главной причиной демографической стагнации была чётко осознаваемая обществом, включая крестьянство и пролетариат, заполненность социальных ниш).
Во-вторых, французы могли разыграть религиозную карту, христианизировав хотя бы часть арабского и берберского населения, однако секулярная Франция ничтожно мало работала на этом направлении.
В-третьих, хоть французы ограниченно использовали противоречия между алжирскими арабами и берберами, но так и не создана была франко-берберская идентичность. Тогда как её вполне можно было синтезировать, вспомнив о прошлом Римской Африки. Путь к созданию Французской Берберии мог лежать через возрождение Карфагена. Как вариант, путём упразднения Тунисского бейства, ставшего в 1881 г. протекторатом Франции. Но хоть бы и на территории Алжира, где родились как Апулей, так и Августин Блаженный. Через воспитание берберской интеллигенции и буржуазии, которые бы ассоциировали себя с берберо-римлянами, вновь обретшими свои корни в слиянии с лучшей силой романского мира.
История Французского Алжира лишний раз напоминает о том, что всякое самоуспокоение в настоящем, отказ от предвидения, от инициативы в конструировании нового (возможно, путём смелых отсылок к прошлому), неизбежно оборачивается поражением.