Студенческие годы. Часть двадцать третья.
Началось первое лето моего замужества. Мой любимый муж был на Сахалине, писал мне чудесные письма, планировал нашу совместную жизнь, обещал сделать меня счастливой. Он велел мне не скучать. А мне скучать некогда было. У родителей дел было всегда по горло. Лето было выдающееся. Днём жарило солнышко, а по ночам шли дожди. Все росло не по дням, а по часам. Трава не отставала от культурных растений, лезла из земли щеткой. Пропалывать приходилось каждый день. Помидорная ботва была уже выше моего роста, а тыква убежала на конек соседнего дома и радовала глаз огромными желтыми цветами.
Каждую свободную минуту я бегала купаться. Вода в Волге была потрясающая: прозрачная, в меру теплая. Дорога на пляж шла через Малиновый овраг, через кленовую рощу, мимо минерального источника. Минеральная вода лилась из большой трубы в купель и уходила по дну оврага ручьем, с покрытым рыжим осадком дном и берегами. Я пила эту пахнувшую черемухой, ледяную, ломящую зубы воду, умывала разгоряченное лицо, руки и бежала дальше.
В кленовом лесу было чисто и прохладно, звенели птицы. А я летела, как на крыльях, вниз, вверх по влажной тропинке, не чувствуя ног. На бегу стаскивала халатишко, сбрасывала босоножки, бросалась в живительную прохладу реки и плавала до изнеможения. Потом опрокидывалась на спину, раскинув руки, и смотрела, смотрела в лазурное небо, чистое, словно выстиранное, как будто и не было каждую ночь дождя, принесенного тучками. Лежать на воде я могла бесконечно долго.
Приехала Таня с Олежкой, с этим рыженьким чудом, пахнувшим парным молочком, весёлым и забавным. Папа очень любил укладывать внука спать. Ляжет рядом и тут же сам уснет. А Олежка гладит его по голове и приговаривает: "Бау, бау!" А потом, как дернет его за волосы ручонками: "Встаяй!" Отец спросонья вскакивает: "А? Что?" Потом кричит Танюше: "Сама укладывай своего драчуна! Выдрал мне все волосы! Фашист какой-то растет!"
Держу его на руках, смотрим в окно, ждём Танечку. Она ушла за молоком. На улице темнеет. Олежка глядит сначала на окно, потом на меня и, нахмурив рыжие бровки, говорит: " Вон, павук-то выпизлит и кусит". Это его пауком пугали, чтобы не капризничал.
А, может быть, это было не в то лето. Как-то я тороплю события.
В начале августа я была в гостях у Тани и Володи в Никольском, помогала Танюшке клеить обои. Дешевенькие такие, голубые в ромашечку. До поклейки драили наждачной бумагой стены, надышались пылью с каким-то ядохимикатом от клопов, наверное. А обои ночью потрещали, потрещали и рухнули. Пришлось переклеивать.
Я уже собиралась домой, за мной приехал папа. И вдруг приходит телеграмма из Сенгилея. Умер дедушка Александр Васильевич. Папа заплакал. Мы с Таней тоже. Но, горе горем, а надо действовать. Мы отдали Олежку матери Володи, сложили жареную на завтрак печенку в банку и побежали на пристань. Омик уходил через полчаса.
В Сенгилее, подходя к улице Маяковского, где жили бабушка с дедушкой, папа снял шляпу, заплакал и шел с опущенной головой впереди нас.
Дедушка умер в больнице после операции на предстательной железе от закупорки лёгочной артерии оторвавшимся тромбом. Александр Васильевич считал ниже своего достоинства пользоваться уткой и пошел в туалет (по недосмотру медперсонала). Вернувшись, лег на кровать и ему стало плохо. Бабуся в то время тоже лежала в больнице и была у него в палате. Дедушка сказал ей: "Мать, видно, я умираю." При этих словах бабуся затряслась, заплакала. "Медсестры, видя такое дело, взяли меня под микитки и вывели из палаты", - рассказывала она.
Смерть дедушки собрала всех родных, не было только мамы. Она лежала в больнице, в эндокринологическом отделении.
Первой приехала тетя Лида с Ларисой. Когда мы вошли в дом, она сидела возле дедушки и промокала ему лицо марлей, смоченной в формалине. Ее старший сын Сергей приехал позже. Из угловатого подростка, каким я его помнила, он превратился в высокого, красивого и сильного парня. Сережа учился на третьем курсе в высшем военном училище связи в Ульяновске.
Приехали сестры дедушки, сестра бабуси с мужем из Ташкента. Последним явился бабушкин любимец дядя Толя в военной форме с погонами майора. Народа на похоронах было много. Дедушку многие знали и уважали. Оркестр играл душераздирающий траурный марш Шопена, родные плакали. Мы с Ларисой несли большой венок от внуков.
Поминки проводили в столовой промкомбината. Потом родные и соседи заседали под навесом дома, подвыпили, начали шутить, вспоминать дедушкины любимые анекдоты. Кто-то из соседей пытался даже запеть.
Кончался август, а вместе с ним мои последние в жизни каникулы. Впереди был ещё год, а, вернее, всего год учебы в лучшем городе на свете, в Ленинграде.