Нил Прайс: История викингов. Дети Ясеня и Вяза

В 485 тезисах

(Все тезисы пронумерованы для вашего удобства и соответствуют основному порядку текста)

1.Скандинавы VIII–XI веков знали это слово — в древнескандинавском языке vikingr могло употребляться по отношению к человеку, — но они вряд ли назвали бы так самих себя или свое время. Вероятно, для них это значило что-то вроде «пират» и указывало скорее на род занятий, причем не самый распространенный. Это слово определенно не отождествлялось с целой культурой. И даже тогда оно не обязательно имело негативную окраску и не всегда ассоциировалось с насилием — этими смыслами оно начало обрастать в последующие столетия, уже после эпохи викингов. Точно так же это слово не относилось исключительно к скандинавам — его употребляли по отношению ко всем пиратам Балтийского моря и использовали даже в Англии

2.Точное происхождение этого слова неизвестно, но наиболее широко распространенная сегодня версия возводит его к древнескандинавскому слову vik — морская бухта. Таким образом, изначально викинги, возможно, были «людьми из бухты» — где их корабли поджидали в засаде проходящие мимо морские суда. Еще одна версия связывает его с регионом Викен на юго-западе Норвегии, откуда, как считалось раньше, приходили первые морские разбойники — возможно, это тоже имеет под собой некоторые основания

3.В современных скандинавских языках слово vikingar или vikinger до сих пор используют только в прямом смысле («морские разбойники»), в то время как в английском и других языках оно обозначает практически всех, кто, как с грустной безнадежностью выразился один кембриджский ученый, «имел хотя бы отдаленное касательство к Скандинавии "того времени"»

4.Они путешествовали по территориям примерно сорока с лишним современных им стран и имели документально подтвержденные контакты более чем с пятьюдесятью различными культурами

5.Культура викингов относится к числу так называемых протоисторических культур — ее история известна нам, потому что о ней писали зарубежные современники. Однако это создает определенные трудности, и во многих отношениях именно это лежит в основе почти всех современных стереотипов о викингах — дело в том, что большинство письменных источников такого рода создавались людьми, оказавшимися на острие их агрессии. Большая часть этих записей входит в придворные хроники, обычно написанные на латыни для правящих династий Западной Европы

6.Помимо более или менее современных викингам письменных источников, существуют сказания (пожалуй, одни из самых известных в мире) — выдающийся корпус исландских текстов, давших Северу собственную литературную традицию. У многих людей викинги так прочно ассоциируются с сагами, что они очень удивляются, обнаружив, что на самом деле эти захватывающие повести появились на несколько веков позже тех событий, о которых рассказывают

7.И в древнескандинавском, и в современных скандинавских языках saga означает просто «история» — буквально «то, что сказано». Как любая повествовательная традиция, саги имеют множество стилей и жанров. Их сочиняли в разное время и в разных местах, с самыми разными целями. Первые древнескандинавские саги были записаны в Исландии в конце XII века, более ста лет после номинального окончания эпохи викингов

8.Два жанра саг, наиболее часто упоминаемых в связи с викингами, — это саги об исландцах, они же родовые саги, и так называемые fornaldarsögur — буквально «рассказы о древних временах», которые чаще называют легендарными сагами. И те и другие рассказывают непосредственно об эпохе викингов, но по-разному и с разной степенью достоверности (хотя вопрос об их достоверности зависит скорее от того, с каких позиций вы подходите к этим средневековым текстам). В сагах об исландцах речь обычно идет об отдельных семьях поселенцев в этой молодой североатлантической стране и часто о небольших регионах — долине или области. Родословная поселенцев подробно прослеживается не только до момента, когда они осели в Исландии, но и дальше, до отдаленных предков в Скандинавии. Саги живо повествуют о жизни и приключениях этих людей, иногда в течение целых десятилетий, и при этом рисуют впечатляющую и убедительную картину того, как выглядела Исландия того времени: уникальный политический эксперимент — крестьянская республика в эпоху королей. Часто возникает тема вражды и мести, соседские ссоры перерастают в грабежи и убийства, волну насилия, постепенно захватывающую одно поколение за другим, пытаются остановить взаимными судебными тяжбами. Все это сплетается с рассказами о любви и сражениях, — словом, в тесных сельских общинах с международными контактами представлен полный спектр человеческих эмоций. Во многих повестях красной нитью проходит тема магических контактов с Иным миром, колдовства и предвидения, духов и сверхъестественных существ, хотя случаи непосредственного общения с богами встречаются редко. Начиная с X века и далее (согласно внутренней хронологии саг) эти обычаи все чаще сопоставляются, а иногда противопоставляются растущему влиянию Белого Христа — так исландцы называли Иисуса

9.Кроме того, поэзию использовали и как средство сохранения и передачи мифов и преданий, и как архив героических сказаний. Ученые в целом соглашаются с тем, что древнескандинавский поэтический корпус, в отличие от прозаических текстов средневековых саг, может быть значительно старше и действительно доносит до нас голоса эпохи викингов. Это связано с чрезвычайно сложной структурой и схемами рифмовки скандинавской поэзии, которые требовалось запоминать и повторять без изменений, иначе они теряли смысл. В эпоху викингов высоко ценился поэтический дар — завидное умение, особенно для людей, стремившихся к лидерству. Это также способствовало сохранению поэзии. Большое значение имела память о человеке, его доброе имя после смерти, и высшие слои общества сознательно заботились о сохранении такой памяти, сочиняя стихи в свою честь или оказывая покровительство тем, кто мог сделать это для них

10.Одна из них, так называемая Младшая Эдда («Эдда в прозе»), представляет собой разрозненные фрагменты сочинения ученого, историка и политика Снорри Стурлусона. Оно было написано во втором или третьем десятилетии XIII века и сохранилось в нескольких поздних рукописях. Эдда Стурлусона представляет собой справочник для поэтов, руководство по стилю, разделенное на три части с прологом, с описанием жанров и размеров и отдельными рассуждениями о темах и предметах, подходящих для разных случаев и целей. Сочинение содержит огромное количество информации в виде прозаических отступлений, но главное в нем то, что Снорри чаще всего доносит свою мысль на примере цитат из других произведений. Таким образом, «Эдда в прозе» в некотором смысле противоречит своему названию, поскольку ее страницы заполнены стихами, процитированными целиком или в виде отрывков, нередко с именами авторов. Некоторые из этих материалов известны по другим источникам, но большая часть присутствует только у Снорри. В тексте встречается множество скальдических стихов, отсылки к мифологии и традиционной религии, многочисленные выдержки из преданий и списки поэтических иносказаний, обозначающих самые разные предметы и явления, в том числе сверхъестественных существ (например, там есть список имен Одина). Младшая Эдда — один из самых замечательных литературных памятников Средневековья. Кроме этого, есть еще одно средневековое произведение, известное как Старшая (Песенная) Эдда, хотя, как и в случае с произведением Снорри, это современное название. Сохранившаяся почти целиком в двух несколько отличающихся друг от друга рукописях, а также в ряде более поздних копий, она представляет собой обширный сборник стихов неизвестных авторов на мифологические и героические темы. Мало что известно о том, почему они были собраны воедино, а также кем и зачем это было сделано. Высказывались даже предположения, что основная рукопись (так называемый Королевский кодекс (Codex Regius), хранящийся в Рейкьявике) — дело рук некоего коллекционера редкостей. Это действительно могло бы объяснить, почему произведение выглядит как маленькая, потрепанная книжечка, написанная на вторичном пергаменте — не самом подходящем материале для престижной записи. Никто не знает, что побудило исландского христианина в XIII веке собрать и сохранить коренные сказания своего языческого прошлого, но, к счастью, это было сделано. Стихи неоднозначны, допускают множество толкований и с трудом поддаются интерпретации, при этом косвенно отсылают к некоему могущественному сакральному знанию, доступному посвященным. Их трудно датировать, хотя считается, что самые ранние из них были сложены в конце эпохи викингов на основе еще более древних образцов. При всей своей неоднозначности и при том, что как источник Старшая Эдда вызывает много вопросов, она тем не менее составляет фундамент, изначальную основу всего, что нам известно о скандинавской мифологии и космологии, богах и богинях и великих героических преданиях Севера

11.За исключением рунических надписей, все сохранившиеся древнескандинавские тексты созданы на несколько столетий позже эпохи викингов и были записаны христианами. Это значит, что между ними и языческой эпохой викингов, которую они пытаются описывать, лежит временная, культурная и идеологическая пропасть. Во многих сагах особое внимание уделяется Исландии — там происходят описываемые события, либо там были созданы сами тексты, что вносит некую географическую необъективность в изначально, вероятно, гораздо более широкое повествовательное полотно, охватывавшее всю Скандинавию. Каждый из этих текстов уникален и написан по определенным причинам, не все из которых очевидны для современного читателя. К этому следует добавить превратности хранения: тексты со временем искажались из-за ошибок переписчиков (в нашем распоряжении почти нет оригинальных рукописей), отдельные куски теряли, редактировали, изменяли или просто  вымарывали, и, конечно же, произведение могло попросту не сохраниться

12.Саги, как следует из названия, были в первую очередь историями, предназначенными для рассказывания вслух, но потенциальным слушателям был известен их контекст. Жизнь викингов строилась вокруг внутрисемейных и междусемейных отношений, оплетавших все общество узами взаимной зависимости. Саги закрепляли людей в определенном отрезке времени и давали им чувство связи с прошлым — то, которое опять же Толкиен назвал «ощущением перспективы, прикосновением к древности, за которой стоит еще более великая и темная древность»

13.Вообще говоря, любые средневековые произведения почти никогда нельзя читать как заслуживающие абсолютного доверия и надежные репортажи о событиях, которые они якобы описывают. У этих сочинений всегда есть политическая подоплека, хотя степень достоверности у разных текстов неодинакова и всегда может быть оспорена

14.Мир викингов, которому посвящена эта книга, был в высшей степени мультикультурным и полиэтническим, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде мобильности населения, разнопланового взаимодействия (во всех смыслах этого слова, включая самый интимный) и необходимой в таких условиях степени толерантности. Корни этих явлений тянутся далеко в доисторическую эпоху Севера. Такого явления, как «чистая нордическая» раса, никогда не существовало, и люди того времени, вероятно, были бы немало озадачены этим понятием. Мы называем словом «викинги», в полной мере осознавая всю его неоднозначность, людей, составлявших большинство населения Скандинавии. Однако рядом с ними на этих землях жили и другие люди, в частности полукочевой народ саамов. История поселений и тех и других уходит глубоко в прошлое, вплоть до каменного века, что делает абсурдными любые современные попытки рассуждать о том, кто пришел сюда первым. Скандинавия принимала иммигрантов за тысячи лет до эпохи викингов, и нет никаких сомнений в том, что прогулка по рыночным центрам и торговым площадям того времени порождала самые яркие космополитические впечатления

15.Викинги были воинственными людьми и жили в бурные времена, и ритуально закрепленное насилие составляло один из краеугольных камней их идеологии. Оно могло принимать крайние формы и проявляться в таких ужасах, как ритуальные изнасилования, массовая резня и обращение в рабство, и даже человеческие жертвоприношения

16.Вопрос их реальности важен, поскольку викинги не столько верили в них (не больше, чем сегодняшний человек верит, например, в море), сколько знали о них: это была такая же естественная часть мира, как деревья и скалы. То, что этих существ нельзя было увидеть, не имело никакого значения. Владения этого скрытого от глаз народа, живущего рядом с викингами, располагались во множестве миров, и в этом заключается следующее отличие: скандинавы занимали место в центре многоплановой структуры бытия, совершенно непохожей на привычную бинарную оппозицию добра и зла в загробном воздаянии, присутствующую во многих религиях. В сознании викингов для обитателей каждого из этих миров все остальные миры были потусторонними, но при этом все они были упорядочены и связаны между собой, так что, зная верную дорогу, можно было попасть в любой из них

17.Также важно понимать, что древние скандинавы никогда не слышали о так называемых «скандинавских мифах». Сборники, продающиеся под этим удобным названием в наших книжных магазинах, представляют собой гораздо более поздний синтез, текстовые окаменелости, собранные людьми, не вполне доброжелательно относившимися к их содержанию. Они разительно отличаются от живых и органичных устных преданий, которые могли меняться со временем и, может быть, даже звучали по-разному в долинах, равнинах, горах и на берегах рек по всей Скандинавии

18.Возможно, ответ заключается в том, что он почти всегда цитирует скальдические стихотворения с единственной целью: ради восхваления королей и увековечения их деяний. Если бы смысл мифологических аллюзий и метафор оказался утрачен, вместе с ним исчезла бы возможность правильно истолковать и запечатлеть в веках истории о королевских подвигах. Возможно, поэтому Снорри написал свою Эдду — чтобы активизировать этот ресурс и использовать его в политических целях

19.В центре мироздания росло дерево — Мировое Древо, раскинувшееся во всех мирах и соединяющее их все. Это был огромный ясень под названием Иггдрасиль, Скакун Ужасного. «Ужасный» также было одним из множества имен Одина, что намекало на иные свойства дерева: оно не только соединяло миры, но и служило дорогой между мирами для тех, кто умел ездить на этом скакуне. То, что первый человек был создан из того же материала, возможно, не простое совпадение, а намек на некое свойственное человеческому роду тонкое качество, пронизывающее собой всю вселенную

20.Когда искры, долетавшие от огней Муспельхейма, упали на этот лед, он начал таять и изменяться — медленно падающие капли приобрели формы и очертания. Так возникло первое существо во всем мироздании, инеистый великан Имир. Вскоре к нему присоединилось еще одно, совершенно непохожее на него существо — огромная безрогая корова Аудумла, бродившая в пустоте. Ее молоко служило пищей великану

21.Подобно первым людям, вышедшим на свет из дерева, появились и сами боги. Аудумла, как всякая рогатая скотина, любила слизывать соленый иней с поверхности ледяных глыб, усеивающих Гиннунгагап, и под ее языком пробудился к жизни первый из богов. На первый день изо льда показались его волосы, на второй освободилась голова, на третий день он весь вышел из ледяной глыбы. Его звали Бури, и он был прародителем божественной семьи асов. Вскоре в этом безлюдном месте появились новые существа. Из пота в подмышках Имира каким-то образом произошло еще несколько великанов. Одна из его ног совокупилась с другой и произвела на свет дитя. Среди этого потомства были Болторн и его дочь Бестла, предки великанов

22.Три молодых бога подстерегают Имира. Они нападают на него из засады, убивают и в буквальном смысле разрывают на части. Хлынувшая из тела Имира кровь затапливает все вокруг, поднимается выше и выше, и в ней тонут все великаны, кроме двух — Бергельмира и его жены, которым удается спастись на плоту. Бергельмир и его потомки, инеистые великаны, создадут собственный мир. Они вернутся, и они будут помнить, что сделали Один и его братья

23.Над всем этим купол неба, сделанный из свода черепа Имира. Чтобы поддерживать эту тяжесть, боги ставят по краям земли четырех карликов, чьи имена — Аустри, Вестри, Нордри и Судри — обозначают четыре стороны света. Затем боги бросают в небо сгустки мозга великана, и те становятся облаками. Вокруг всего этого боги сооружают высокую изгородь из бровей и ресниц Имира — оборонительный рубеж мира, грандиозную дамбу, вокруг которой со всех сторон плещется океан крови. Они называют этот частокол Мидгард — позднее это имя будет носить вся земля, обиталище Ясеня и Вяза

24.Суффикс — garðr буквально означает замкнутое пространство, место с четко обозначенной границей. В скандинавских языках даже сегодня слово gård означает просто «ферма», и в этом заключается его основной смысл — это место оседлости, место (и даже целый мир), у которого есть границы; в том же значении огораживания это корень современного английского слова yard (двор). Эта идея — пребывание внутри замкнутого пространства под защитой стен, в противовес пространству, находящемуся снаружи, и, следовательно, неподвластного человеку, лежит в основе представлений о порядке и человеческом жилье в эпоху викингов. Она раскрывает их образ мыслей

25.Но боги навели на небе порядок. Череп Имира осветился: по его своду прокатилась дневная колесница Соль, везущей солнце; ее брат Мани следовал за ней на колеснице ночи, завершая цикл (отметим мимоходом еще одну любопытную особенность древнескандинавского мировосприятия: они считали солнце женщиной, а луну мужчиной, хотя обычно бывает наоборот)

26.Наверху был Asgarðr, или Асгард, еще одно огороженное пространство, буквально «Место асов» — другими словами, обиталище богов. Это была обширная живописная местность с полями и лесами, горами и озерами — по сути, божественное отражение человеческого мира внизу, где все было больше и великолепнее, под стать обитателям

27.Где-то на этой границе располагался Ярнвидр, Железный лес, в котором гигантские женщины-тролли породили тех волков, что в конце концов поглотят небесные тела. Еще дальше на восток находился Utgarðr, Утгард, «пространство вовне», дикая местность, расположенная, как буквально следует из названия, за границами мира людей, богов и великанов. В текстах мало подробностей, но, похоже, Утгард представлял собой неровное, темное пространство, где обитали существа, не заслуживающие никакого доверия, — тролли, чудовища и злые силы. Вы вряд ли захотели бы туда попасть. В текстах Ётунхейм и Утгард неуклонно отодвигаются все дальше на север по мере того, как средневековые источники все дальше отодвигаются во времени от эпохи викингов, — возможно, это отчасти отражает христианские представления о местоположении ада

28.По свидетельству Снорри, путь в Хель вел на север и вниз. Определенно, это было подземное царство: оно уходило на девять лиг в землю и состояло из девяти гибельных кругов, самым нижним из которых был Нифльхейм, Темный Хель. Его окружала огромная изгородь Нагринд, Ворота мертвецов, которую сторожил ужасный пес. Чтобы попасть туда, нужно было перейти бурную реку, полную мечей и кинжалов, и преодолеть сталкивающиеся ледяные глыбы по тонкому как соломинка золотому мосту Гьяллабру, который охраняла великанша

29.Под корнем, ведущим в царство ледяных великанов, находился Колодец Мимира, названный по имени существа, которое его охраняло. В воде колодца заключена вся мудрость мира, и Мимир пьет ее из рога Гьяллархорн. Корень богов поднимался в небо (физика древнескандинавского космоса противоречива, но, во всяком случае, так написано у Снорри), а под ним находился Колодец Урд, источник судьбы, рядом с которым было место собрания асов. Третий корень уходил в темный мир и питался из источника по имени Хвергельмир, Кипящий котел, в котором берут начало реки всех миров

30.Очевидно, древнескандинавская космология в чем-то повторяла реальную природу — радужный мост Биврест рано или поздно мог увидеть каждый, а вулканические пейзажи Исландии, где появилось большинство письменных источников, невольно наводили на мысли о взрывоопасном союзе огня и льда, из которого возникли все миры

31.Однако один исландский ученый убежден, что Иггдрасиль можно рассматривать как аллегорию Млечного Пути — мысль, безусловно, вполне убедительная, особенно если вам удастся сбежать ночью из страдающих от светового загрязнения городов и увидеть, как он простирается над головой, величественный и невероятно огромный, раскидывая в небе свои туманные рукава, словно ветви дерева

32.В массовом воображении божественный мир Асгарда содержит в себе один-единственный дворец — Валгаллу (на самом деле ошибочное викторианское написание слова Valhöll), дом Одина, известный сегодня во всем мире как «рай викингов», место, куда отправляются достойные умершие, и синоним древнескандинавской загробной жизни вообще. Однако мифы прямо говорят, что Вальхолл был лишь одним из многих подобных мест, поскольку каждый из могущественных богов имел собственное поместье

33.Можно ли считать ванов пережитками предположительно существовавших много веков назад земледельческих культов бронзового века и раннего железного века? Можно ли считать войну богов символическим изображением волнений в реальном человеческом обществе и, говоря условным языком историков, метафорой совершившегося в V веке перехода к позднему железному веку? Некоторые ученые действительно так полагают, но совершенно неясно, что на этот счет думали далекие доисторические скандинавы

34.Судя по всему, люди всерьез старались умилостивить эти силы, получить своего рода сверхъестественный страховой полис, гарантирующий плодородие, процветание, благополучие и, вероятно, успех в сражениях. Люди железного века были далеко не одиноки в подобных стремлениях, но ваны очень хорошо вписываются в эту картину

35.Глава ванов — Ньёрд, кладезь премудрости, дарующий обильные урожаи, богатый улов и попутный ветер в парусах. Как покровитель земледельцев и моряков, он вполне мог быть верховным богом в бронзовом веке и раннем железном веке. Его дворец — Ноатун, Корабельный двор. С самого начала в его основательной фигуре прослеживается одно из главных качеств ванов, какими они предстают в источниках, — обескураживающий и не вызывающий одобрения налет сексуальной девиации

36.Вопреки распространенным представлениям, не все погибшие воины-викинги отправляются к Одину в Вальхолл (Валгаллу) — ровно половину из них забирает Фрейя, и они попадают в ее чертог Сессрумнир («вмещающий много сидений»)

37.Поэтому Идунн, хранительница золотых яблок, дарующих богам вечную молодость, воспринимается как пассивная богиня изобилия, а не как та, что буквально держит в своих руках жизни бессмертных. Она была не единственной богиней, способной влиять на судьбы и предначертания. Фригг, чьим мужем был Один, управляла Асгардом и руководила его обороной. Остальные склонялись перед ее властью — ее собственной властью, а не полномочиями, переданными ей богом-мужчиной

38.Среди асов ведущей фигурой явно был Один, хотя в письменных источниках нигде прямо не сказано, действительно ли он был повелителем остальных. У него больше двухсот имен: Маска, Третий, Ястреб, Древо Победы, Владыка Призраков, Потрошитель, Издающий Боевой Клич и многие другие. Один — бог войны и убийца, потрясающий своим копьем Гунгнир. Он защитник королей и изгоев, но также непревзойденный лжец. Он может наделить вас прекрасным даром поэзии или предать и заманить в ловушку. Он вполне может переспать с вашей женой или, что не менее вероятно, с вашим мужем — существо, полное противоречий и соблазнов, доверять которому было бы не самым мудрым решением. Однако мудрость — его страсть и самая желанная добыча (он отдал за нее свой глаз), и, чтобы обрести истинное знание, он готов почти на все. Он беседует с мертвыми — ему известно заклинание, заставляющее тело на виселице заговорить. Один искусно раскрывает границы между мирами, чтобы проникнуть сквозь них на своем восьминогом жеребце Слейпнире, Скользящем, у которого на зубах выгравированы руны. Он величайший знаток колдовства, а его мысли в виде воронов рыщут по всем мирам в поисках новостей. У Одина несколько резиденций, как и положено королю: Валаскьяльв, Гладсхейм и, конечно же, Вальхолл, чертоги павших

39.Амулеты в форме молота находят во всех местах расселения викингов — очевидно, его культ пользовался большой популярностью. Тор был бичом великанов: существует стихотворение, целиком состоящее из перечисления его многочисленных жертв. Битвы Тора с великанами составляют один из основных сюжетов мифов. Его дворец Билскирнир Снорри называет самым большим зданием из всех когда-либо построенных, — в нем 540 комнат

40.Затем есть Улль, лучник, следопыт, охотник, лыжник и сын Сиф (но кажется, рожденный не от Тора). Улль почти не упоминается в мифах, однако встречается в сакральных топонимах по всей Скандинавии, особенно в Швеции. По-видимому, его культ когда-то был широко распространен. Снорри говорит: «Ему хорошо молиться при поединке один на один». Чертоги Улля были в Идалире, и он плавал на щите, как на корабле

41.Хеймдалль — сын девяти матерей, у него золотые зубы, он может видеть вдаль на сотню километров и чувствует запах растущей травы. Он проводит вечность в дозоре у стен Асгарда, пока петух Гуллинкамби («золотой гребешок») не возвестит своим криком о начале Рагнарёка

42.Тюр, который, по словам Снорри, был еще одним сыном Одина, а согласно другим источникам происходил от великанов, — один из древнейших богов. Его следы тянутся далеко в доисторическую эпоху германских племен. Он был известен своей отвагой и доблестью, хотя подробностей о его подвигах почти не сохранилось, а его культ пользовался большой популярностью (опять же, если судить по сохранившимся топонимам). Как и другие великие боги, он дал нам один из дней недели. День Тюра (Tuesday — вторник) наступает после воскресенья (Sunday — день Солнца) и понедельника (Mo(o)nday — день Луны), и перед днем его отца Одина (Woden's Day), за которым следуют дни Тора и Фрейра. Неделя заканчивалась днем, который в английском языке назван в честь римского бога Сатурна, но в скандинавских языках это по-прежнему lördag, от древнескандинавского слова, обозначающего горячий термальный источник — другими словами, банный день (очаровательная подробность, позволяющая чуть больше узнать о гигиенических привычках викингов)

43.После того как Локи подстроил убийство Бальдра, его наконец связали внутренностями его собственного сына и бросили в пещеру, где яд будет капать ему на лицо целую вечность, до самого Рагнарёка, когда все оковы падут. В конце он направит против богов корабль мертвецов

44.Мы привыкли считать, что все божества за рамками великих монотеистических религий являются покровителями чего-то определенного — единственными в своем роде олицетворениями погоды, урожая, охоты и тому подобного. В случае с асами и ванами это не так: многие из них олицетворяли несколько вещей одновременно, и их интересы и сферы деятельности часто пересекались (как, в сущности, бывает и у нас). Например, среди них, разумеется, были боги войны, но каждый из них олицетворял ее отдельные аспекты, сообразно собственному характеру. Так, Тор представлял грубую силу и ярость битвы, Один — планирование, военное командование, удачу и неистовую агрессию, Фрейя — умысел и жестокий расчет, позволяющий обернуть ситуацию в свою пользу

45.Хотя асы и ваны иногда помогали людям в исполнении их планов и поддерживали некоторых из них, они делали это в основном из прихоти, почти ради забавы. Вместе с тем они могли быть грубыми, глупыми, ужасно предвзятыми (на наш взгляд), вспыльчивыми и жестокими — одна большая вздорная семья, по большей части равнодушная к людям, представлявшим для них в лучшем случае лишь временный интерес

46....в мифах и преданиях скандинавские божества, кажется, вообще редко встречаются или взаимодействуют друг с другом. Мир Асгарда, по-видимому, был таким же космополитичным, как его человеческое зеркало внизу, и его население со временем увеличивалось за счет пришельцев со всех концов света, примечательно точно отображая процессы, происходившие в Мидгарде. Кроме того, в жизни богов был еще один интригующий аспект. Как ни странно, в Асгарде тоже были храмы и культовые сооружения, где сами боги делали подношения — но чему или кому? Мифология викингов — один из крайне редких в мировой культуре примеров, в котором боги тоже исповедуют религию. Судя по всему, за ними стояло что-то еще, нечто более древнее и непонятное, и вовсе не обязательно индоевропейское. И нет никаких оснований предполагать, что люди эпохи викингов знали о том, что это было, больше нас с вами

47.Стремление отомстить за смерть Имира — преступление, с которого началось существование мира викингов, — подогревает ненависть великанов к асам, и эта ненависть не угаснет до самого Рагнарёка, когда их ледяные и огненные армии вторгнутся в обитель богов

48.Для скандинавов эпохи викингов судьба представляла собой не отсутствие выбора, а скорее проявление в реальности изначально существующей истины. Это не отменяло свободы воли, но проявление этой свободы неизбежно вело вас к превращению в того человека, которым вы на самом деле были всегда

49.На вертикальном ткацком станке основа ткани всегда имеет узор, заданный с самого начала расположенными в определенном порядке нитями. Каким будет этот узор, решает ткачиха, но его нельзя увидеть целиком, пока ткань не будет закончена. Это элегантная метафора жизненного пути, раскрывающегося через человеческий опыт и заканчивающегося только тогда, когда будет обрезана последняя нить

50.Эти изначальные валькирии не кружили над полем битвы, время от времени грациозно устремляясь вниз, чтобы подхватить и унести прочь избранного героя — нет, они неистово обрушивались на него и олицетворяли собой суровую реальность. Судя по их именам, они в буквальном смысле представляли собой ход сражения

51.В источниках крайне мало данных, указывающих на то, что они были физически привлекательны, но очень много — говорящих о том, что они внушали ужас. Возможно, так же как Один мог управлять мыслями полководцев, валькирии умели гибельно завораживать одним своим видом. В «Саге о Вёльсунгах» их называют девами щита и говорят, что «смотреть на них — все равно что вглядываться в пламя»

52.Необычное стихотворение под названием «Паутина копий», датируемое X или XI веком, рассказывает о том, как отряд из двенадцати конных валькирий приезжает в уединенную хижину. Когда наблюдатель заглядывает внутрь, он видит, что они работают на огромном ткацком станке, сделанном из частей человеческих тел — ткут ткань из внутренностей, окрашенных кровью, и обрезают нити своим оружием. Женщины нараспев произносят стихи, из которых становится ясно, что они на самом деле ткут исход битвы, происходящей далеко отсюда, и их движения воспроизводят (и направляют) взмахи мечей и полет стрел над полем боя. Здесь валькирии выступают в той же роли, что и норны. Закончив ткать полотно, они разрывают его в клочья и уезжают с этими лоскутами. Валькирии были воплощением насилия, подавляющего и ужасного

53.Среднестатистический человек эпохи викингов, вероятно, редко ощущал присутствие богов, но каждый день привычно оставлял сливочное масло для эльфов, живущих в скалах за усадьбой

54.На немногочисленных достоверных изображениях гномов, например вырезанных на камне узнаваемых сценах из легенды о Сигурде, гномы выглядят так же, как люди. Нет никаких сведений о том, что они были маленького роста — это придумали уже в Средние века

55.Также в диких местах обитали и более опасные существа — тролли и турсы (труднопереводимое слово, означающее нечто вроде огра, великана-людоеда). Как и гномы, они жили в скалах и под землей, но гораздо дальше от человека, и представляли для него угрозу. Их редко описывают подробно — скорее кажется, что они олицетворяют некую абстрактную опасность, предостережение о том, что может случиться с неосторожными

56.Если бы вы встретили на улице скандинава эпохи викингов, вы увидели бы его или ее hamr, оболочку или форму — то, что мы называем телом. Хамр, который считали вместилищем всех остальных аспектов личности, был физическим проявлением сути своего хозяина, и, что особенно важно, он мог меняться. Именно отсюда возникает концепция оборотничества: считалось, что реально существующее тело может пластически деформироваться и менять форму. Но это относилось не ко всем, а только к тем, кто был отмечен подобным даром (или, наоборот, проклятием)

57.У женщин, по-видимому, было особое родство с обитателями вод, особенно с тюленями, — похожие истории о морских женах-сэлки встречаются во многих северных культурах. Некоторые женщины могли превращаться в птиц. Но, какую бы форму ни принимали оборотни, их глаза всегда оставались человеческими

58.Внутри формы, или оболочки, человека находилась вторая часть его личности — hugr, суть которой не передает ни одно современное слово. Хугр сочетала в себе черты личности, темперамента, характера и особенно ума и отражала суть человека, его естество, квинтэссенцию, свободную от всякого притворства или поверхностного влияния. Из всех представлений викингов это самое близкое к понятию обособленной души, встречающемуся в позднейших мировых религиях, поскольку хугр могла оставлять физическое тело

59.Заклинание Одина направлено против духов ведьм, покинувших тела по велению своих хозяек, и оно действительно ужасно: оно обрывает связующую нить между телом и душой, обреченной после этого рассеяться навеки. Также, по мнению викингов, где-то внутри каждого из нас находится hamingja — хамингья, примечательное существо, олицетворяющее личную удачу человека. Для народов Севера в позднем железном веке она имела большое значение: жизненный путь каждого человека был предопределен судьбой, но по этому пути его несла волна удачи. Женщина или мужчина, которым сопутствовала удача, во многом добивались успехов, и современники видели это и считали их по-настоящему благополучными — и уважаемыми — людьми. Лейф Эйрикссон, предположительно первый европеец, высадившийся в Северной Америке, не случайно носил прозвище hinn heppni, «Счастливчик». Интересно, что hamingjur (во множественном числе) могли покидать тело и ходить вокруг, невидимые для всех, за исключением тех, кто обладал особым зрением. В сагах говорится о случаях, когда люди отступали перед битвой, потому что их противников сопровождало слишком много духов удачи, — никто в здравом уме не стал бы сражаться при таком неравенстве сил. Любопытно, что хамингья также обладала независимой волей и в экстремальных ситуациях даже могла оставить своего человека. Английское выражение «удача его покинула» на самом деле представляет собой кальку с норвежского, за исключением того, что викинги имели это в виду буквально

60.Последняя часть четверичной души была совершенно не похожа на остальные: это было отдельное существо, каким-то образом обитающее внутри каждого человека, неотделимое от него, но обособленное. Fylgja была женским духом — всегда женским, даже у мужчины — и повсюду сопровождала человека на протяжении всей его жизни. Как это чудесно, и как решительно это переворачивает андроцентричный стереотип: каждый мужчина-викинг в буквальном смысле носил внутри себя дух женщины

61.Слово fylgja означает «то, что идет следом», хотя иногда его переводят как «призрак» и отождествляют с подобными существами из соседних культур. Фюльгья была стражем и защитником, но также олицетворяла связь с предками (в некоторых текстах они напоминают дисов, иногда даже сливаются с ними). После смерти человека фюльгья переходила к следующим представителям рода, хотя как это происходило, точно неизвестно — ждала ли фюльгья появления следующего новорожденного, или человек мог унаследовать ее в любой момент жизни, не обязательно сразу после появления на свет? Так или иначе, все несли с собой — в себе — дух своего рода, который присматривал за ними и направлял их путь. Фюльгью можно было увидеть только во сне, где она появлялась с предостережениями и советами

62.В период Великого переселения народов, как и раньше, люди и животные часто жили под одной крышей — домашний скот размещали в одном конце постройки в хлеву, разделенном на боковые стойла, с центральным сточным желобом посередине. Тепло животных помогало обогревать постройку изнутри, хотя взамен людям, вероятно, приходилось мириться с запахом навоза и мокрых шкур

63.Имеются убедительные доказательства того, что в первые века нашей эры, на пике римского могущества, между отдельными областями Норвегии и галльскими провинциями существовали контакты и даже был до некоторой степени налажен торговый обмен. В Скандинавию проникали римские товары, такие как стеклянная посуда и изысканные предметы сервировки. Очевидно, предпочтение отдавалось статусным предметам, поскольку они, благодаря ассоциации с далекой императорской властью, распространяли на своих владельцев особое социальное достоинство. Проще говоря, считалось, что пить вино престижнее, чем пиво или мед

64.На территории современной Дании также было обнаружено значительное количество импортированного римского оружия. Эта стратегия хорошо известна: Римская империя продавала вооружение не своим ближайшим соседям, а их соседям с другой стороны, что позволяло римлянам поддерживать порядок на собственной границе

65.Наличие связей с Римской империей подтверждают и найденные статусные предметы, ввезенные из Рима, которые могли играть роль наглядных знаков высокого социального положения. Особого внимания заслуживает впечатляющая маска римского всадника из Хелльви на балтийском острове Готланд, которая, вероятно, была изготовлена в конце II века, но найдена в слоях VI века

66.Многие скандинавы, служившие в войсках поздней Римской империи в качестве наемников-ауксилариев, попадали в подразделения, организованные по этническому признаку, то есть в отряды воинов, имевших общее происхождение. Постоянное перемещение этих потенциально агрессивных вооруженных групп туда и обратно через границы не только способствовало распространению римского влияния на Севере, но и создавало дестабилизирующий отклик внутри империи. У истоков многих «переселений», в сущности, стояли организованные иностранные ополченцы или как раз такие наемники-чужеземцы

67.Однако есть веские основания предполагать в данном случае именно такую связь — как ни парадоксально, эпоха викингов, похоже, возникла именно в тех условиях и на фоне тех образов, которые мы привыкли связывать с ее мифологическим концом. Один из самых известных сюжетов скандинавских мифов повествует о гибели миров — ужасающей битве Рагнарёк, после которой боги и люди сгинут навеки. События, предшествующие викингскому апокалипсису, имеют довольно специфические детали, неоднократно упоминаемые в разных текстах. Вот что пишет Снорри в Младшей Эдде: «Наступает лютая зима, что зовется Фимбульветр. Снег валит со всех сторон, жестоки морозы, и свирепы ветры, и совсем нет солнца. Три таких зимы идут сряду, без лета». Описание этого ужасного искажения времен года, Фимбульвинтер, или Великанской зимы, подозрительно похоже на то, как ученые описывают цикл непосредственных последствий извержения вулкана

68.Еще в одной версии текста, так называемой Старой Калевале, говорится, что солнце исчезло на долгие годы: «Настала бесконечная ночь, долгая непроглядная темень, черный мрак без единого лучика света. Пять лет длилась та ночь, и шесть лет не было солнца, и восемь лет не было луны»

69.Очевидный довод против пылевой завесы как прообраза Фимбульвинтер заключается в том, что скандинавский мир вовсе не прекратил существование в середине VI века. Впрочем, здесь многое зависит от угла зрения и ретроспективной оценки, ведь на самом деле одна модель общества в самом прямом смысле погибла, не пережив потрясений того времени. Понятно, что вулканическая зима была не единственной и, возможно, даже не основной причиной этого. Но она подбросила дров в уже разгоревшийся костер и, безусловно, сыграла очень важную роль. То, что возникло затем из хаоса, было в некотором смысле совершенно новым миром, основанным на совершенно иных социально-политических принципах. Это новое рождение также воспроизводится в расширенном мифе о Рагнарёке, началом которого служит Фимбульвинтер, — впрочем, мы забегаем вперед

70.Сегодня даже самые чудовищные бедствия с самыми шокирующими потерями разыгрываются все же на фоне более широкой и в целом гораздо более спокойной картины. Нетрудно представить: скандинавам VI века казалось, будто их мир неотвратимо рушится и сползает обратно в изначальную пустоту, из которой когда-то появился. В культуре, где сохранение и передача исторической памяти осуществлялись через устную традицию, было неудивительно, если и двести лет спустя пережитая трагедия рисовалась в рассказах по-прежнему живо и ярко, как ужасающее видение конца света и нового начала, составлявших часть более обширного цикла

71.Для скандинавов периода Великого переселения народов Фимбульвинтер (в сочетании с другими, более медленно действующими факторами) была концом, — но вместе с тем и началом чего-то нового, и именно начало здесь играет ключевую роль. Новые общества, сумевшие заново подняться на голых пустошах, оставленных годами без летнего тепла и света, создали принципиально иные общественные и властные структуры, и вместе с ними родился новый жизненный уклад, в котором скрывались ростки будущей эпохи викингов. Поэтому со временем археологи стали рассматривать перемены, произошедшие в начале позднего железного века, не просто как процесс восстановления, но скорее как взвешенный выбор, утверждение новых политических стратегий и возникновение новых форм власти — а именно возвышение военной знати

72.В популярных представлениях, особенно при взгляде издалека, Скандинавия по-прежнему рисуется царством льда и снега — архетипическим ледяным Севером. В действительности все обстоит совсем иначе: в регионе встречаются разные виды рельефа и климата, а разница сезонных условий считается одной из самых экстремальных в мире. Но в каком-то смысле этот стереотип верен, поскольку именно последствия последнего ледникового периода придали здешним местам те очертания, которые мы можем наблюдать сегодня

73.В эпоху викингов и в предыдущие века ландшафт местами существенно отличался от того, как он выглядит сегодня, и имел гораздо больше открытых водоемов. Из всех регионов Скандинавии следы отступающих ледников наиболее отчетливо видны в современной Норвегии. Медленно продвигаясь на запад, ледники пропахивали в материковой породе обширные углубления, которые затем заполнялись водой и превращались во фьорды, до сих пор остающиеся отличительной особенностью норвежского пейзажа. Изрезанная береговая линия протяженностью более 20.000 километров, возникшая в результате последнего оледенения, превратила Норвегию в морскую страну — для ее населения море всегда было основным источником средств к существованию. Цепи небольших островов на некотором удалении от берега создавали защищенные проходы, укрывавшие корабли от превратностей океанской погоды; благодаря этому морские пути превратились в основной способ сообщения

74.Ландшафт Дании заметно отличается от ландшафта ее северных соседей и почти целиком состоит из низинных сельскохозяйственных равнин с легкой, но жирной почвой и большим количеством озер, топей и болот. В эпоху викингов большая часть холмистой местности региона была покрыта лиственными лесами, и тем не менее он оставался ведущим производителем в скандинавской аграрной экономике. Несмотря на разницу в масштабах и топографии, в Дании существовало такое же обширное мореходное сообщество, как в Норвегии, и в стране не было мест, удаленных от моря более чем на 45 километров. Фьорды глубоко врезаются в сушу, особенно на севере, хотя здесь они обрамлены не скалами, а невысокими холмами. В Дании не было крупной дичи, как у северных соседей, однако она сочетала морские ресурсы с обширным производством зерновых, что стало возможным благодаря плодородным почвам равнин

75.Трудно понять, как назывались эти крошечные центры власти. Первый собственный этноним (название народа), известный нам в Норвегии, относится непосредственно к эпохе викингов, более того, происходит из самого раннего сохранившегося описания Скандинавии со слов одного из ее жителей. Он содержится в примечательном английском документе, зафиксировавшем уже упоминавшийся в прологе разговор между Альфредом Великим, королем Уэссекса, и гостем, прибывшим к его двору в 880-х годах. В документе этот человек назван Ohthere, но на родном языке его, скорее всего, звали Оттар, и, по-видимому, он был родом откуда-то с Лофотенских островов в арктической Норвегии. По словам английского писца, увековечившего эту встречу, Оттар называл свою страну Norðveg, что на древнескандинавском языке звучало примерно так же и имело то же значение: «Северный путь». Это был в буквальном смысле проход, которым следовали на север, — очевидно, имелся в виду морской маршрут вдоль побережья Норвегии. Жившие там люди, соотечественники Оттара, назывались «люди севера», и точно такой же смысл сохраняется в современных названиях «Норвегия» и «норвежцы»

76.При всем этом политическое устройство Швеции в эпоху викингов значительно отличается от такового в Норвегии, где процесс политического объединения начался гораздо раньше, и еще больше — от Дании, которая, по-видимому, достигла определенной степени социальной и политической сплоченности задолго до своих северных соседей

77.Таким образом, в Скандинавии эпохи викингов присутствовали две самобытные группы населения, жившие в непосредственной близости друг от друга — иногда в одних поселениях и даже в одних домохозяйствах, — и более или менее сотрудничавшие, но при этом придерживавшиеся собственных обычаев и создававшие непохожие виды материальной культуры. Саамы, по-видимому, не принимали активного участия в политической консолидации Севера, хотя были интегрированы в его экономику. Однако поддержка со стороны их общин, живущих в лесах и горах, могла служить важным фактором стабильности и сохранения власти

78.Новая знать целенаправленно заполняла собой пустоту, оставшуюся на месте римской власти, которая когда-то служила для нее политической ролевой моделью, и даже имитировала символический язык бывшей имперской власти: восходящая к богам родословная, портретные изображения и величественные памятники (в том виде, как это понимали в Скандинавии). В этом нет ничего удивительного, поскольку эти люди или их непосредственные предшественники были хорошо знакомы с Римской империей и ее визуальной культурой. Они никогда не были полностью изолированы от того, во что превратился Рим

79.Эпическая поэма «Беовульф», хотя это староанглийский текст, рассказывает исключительно скандинавскую по духу историю о данах, свеях и гетах, об их войнах и распрях и об их культуре, величайшей ценностью в которой считалась честь. Смутные отголоски общих воспоминаний, а иногда и упоминания одних и тех же людей появляются в исландских легендарных сагах. В каждом случае главными героями выступают представители семейных династий: Инглинги, Скьёльдунги, Вёльсунги и другие. Это были новые богачи и добившиеся всего сами люди железного века, с боем прорвавшиеся к власти и создавшие крошечные миры по своему образу и подобию

80.Воинственные обычаи процветали, опираясь на идеи благородного товарищества, узы долга и клятвы взаимной поддержки. В некотором смысле они представляли собой усовершенствованную версию той идеологии, которая существовала в Скандинавии по крайней мере с бронзового века. Выстроенные вокруг явления, которое один ученый назвал «красота воина», они сочетали в себе эстетику насилия, культ верности и поражающую воображение материальную культуру убийства

81.Высшим символом в системе социальных сигналов были мечи с кольцами, неоднократно встречающиеся в стихах и во множестве представленные среди археологических находок — оружие, в рукоять которого в буквальном смысле вбиты золотые кольца. Это был знак верности в бою, принесенной и принятой клятвы верности, отличительный знак полководца. Среди артефактов больших ладейных захоронений VI и VII веков самое глубокое впечатление производят шлемы с боевыми масками, полностью закрывавшими лицо, иногда дополненными защищавшим нижнюю часть головы и шею кольчужным занавесом

82.В захоронениях также найдены останки бойцовых собак в шипастых ошейниках с поводками из цепей, и ловчих птиц, приученных к запястью

83.Судя по могильным курганам, в районе Уппсалы, вероятно, могло быть от 40 до 50 предводителей такого же ранга, как похороненные в ладьях Вальсгарде, и за ними стояли отряды численностью, вероятно, от пяти до восьми сотен воинов. Если бы они захотели отправиться в плавание, для их перевозки потребовалось бы около 50 ладей вальсгардского типа. Такую «армию» короли Уппсалы приводили с собой на войну

84.По сути, зал был преемником традиционного скандинавского длинного дома, с жилой зоной, преобразованной в специально открытое для обозрения общественное пространство. Кухонная зона была отгорожена с одного конца и находились вне поля зрения, личные покои правителя располагались по другую сторону и были также отделены от главного зала. Эти постройки имели разные входы для гостей разного ранга и иногда приемные помещения или вестибюли, где можно было оставить броню и оружие, прежде чем получить допуск в главный зал

85.Зал служил местом выражения взаимного признания, рассказов за пирами и выпивкой (особенно выпивкой), вручения и получения колец и других знаков щедрости, с помощью которых правитель контролировал своих людей, а те, в свою очередь, добивались осуществления его воли среди народа. Кроме того, зал был в высшей степени гендерно дифференцированным пространством и изобиловал символикой, связанной с ролями мужчин и женщин

86.В зале была своя словесная валюта, особый язык самовосхваления и заказного прилюдного величания, максимально доходчиво раскрывающий идею силы и власти, заложенную в архитектуре и убранстве здания. Зал был местом обитания поэзии и ее знатоков — скальдов. В сложном бесписьменном обществе, таком как вендельская, а затем и викингская Скандинавия, одной из важнейших задач поэта было изложить емким запоминающимся языком все то, что людям необходимо знать, и позволить им сохранить важные сведения из своего коллективного прошлого

87.В каком-то смысле жизнь историй позднего железного века была неразрывно связана с обстановкой человеческого жилища и колеблющимся светом от очага, будь то в длинном доме крестьянина или в эпическом пространстве зала. Внутри собирался тесный круг рассказчиков и слушателей — снаружи была темнота. В величайшей раннесредневековой поэме «Беовульф» знаменитый королевский дворец Хеорот воспринимается почти как один из главных героев истории. Здесь королевские палаты олицетворяют цивилизацию, свет, славу, почести, память, историю и веселье, в то время как за стенами таятся (а в поэме буквально врываются внутрь, выломав двери) чудовищные порождения хаоса и ночи

88.Многие древнескандинавские стихотворения подробно и многословно рассказывают о деяниях королей и доблести героев, часто противопоставляя их менее достойным поступкам людей низшего происхождения

89.В этой системе поэтических образов люди были «стволами», на которые опирались другие предметы, — так, мужчину можно было назвать «дерево оружия», а женщину — «дерево драгоценностей» и так далее, при этом руки и запястья были «ветвями», на которые предметы могли усаживаться, словно птицы

90.Когда война между божественными народами закончилась, асы и ваны скрепили между собой мир, плюнув в общий сосуд, и создали из слюны человека. Его имя было Квасир; он знал ответы на все вопросы и мог разгадать любую загадку. Во время странствий Квасира подстерегли и убили два гнома, которые смешали его кровь с медом, чтобы приготовить напиток, содержащий в себе всю силу поэзии. Затем, совершив еще множество злодеяний, гномы столкнулись с великаном и были принуждены отдать ему напиток, чтобы спасти свою жизнь. Слава о меде распространилась по миру, но его бдительно охраняла в недрах горы дочь великана, Гуннлёд. Один пытался обманом проникнуть в гору, чтобы попробовать зелье. В конце концов он смог проскользнуть в каменные недра, обернувшись змеем, и соблазнил Гуннлёд. С ней Один провел три ночи. Она разрешила ему сделать три глотка меда, но он вместо этого осушил сосуд до дна. Затем, превратившись в орла, Один полетел обратно в Асгард, по пути ускользнул от погони великанов и изблевал мед в сосуды, принесенные другими богами

91.В этой истории присутствуют все отличительные черты Одина: изобретательность, насилие, секс как средство обмана, воровство, смена облика и победа. С тех пор поэтический дар стал подвластен богу, и поэтому настоящий скальд считался удостоенным особой благосклонности богов и мог по праву восседать на королевском троне

92.Многолетние раскопки в Гамла-Уппсала позволили обнаружить ряд изумительных королевских дворцов, расположенных на поднятых террасах в самой высокой точке местности. Они возвышались над окружающей равниной и были видны на многие километры вдаль (именно это и значит слово Уппсала — «высокие палаты»)

93.Свет огня отбрасывал тревожащий отблеск, придавая владыкам залов потусторонний вид. В стихах упоминается, что они не снимали шлемы в помещении — нетрудно представить, как мерцающее рыжее пламя очага оживляло рельефные изображения на чеканных металлических пластинах. Лица вождей терялись за массой движущихся фигур и танцующих теней. На некоторых декорированных шлемах при свете огня мог возникать эффект отсутствия одного глаза — для этого на некоторых участках клуазонне выборочно исключали золотую подложку. Одноглазый владыка как заместитель одноглазого бога Одина, верховного покровителя нового королевского клана, — возможно, это воспринималось как олицетворение, почти как превращение

94.В некоторых местах были найдены штамповочные матрицы, предназначенные для массового производства пластинок из фольги, и, очевидно, в разных дворцовых комплексах преобладали вполне определенные мотивы — другими словами, тот или иной узор обозначал конкретное место или его жителей. Возможно, пластинки из фольги были чем-то вроде роскошных визитных карточек или посольских жетонов, которые гости вручали хозяину и которые затем крепили на видные места в зале

95.Последнее довольно убедительное предположение состоит в том, что в VI–VIII веках Север, по сути, представлял собой западную оконечность Великого шелкового пути, простиравшегося в конечном итоге до Тайского Китая и государств Силла и Бохай в Корее, а в VIII веке до Японии (периода Нара)

96.Ясно, что по крайней мере с VI века (а возможно, и намного раньше) в Скандинавии существовали торговые связи между крайним севером и югом, между востоком и западом, а также с материковой частью Европы. Но именно расширенное использование внутренних отдаленных участков (в том новом смысле, о котором шла речь выше) приносило торговые изделия (в частности, шкуры и меха) для активного зарубежного обмена и в значительной степени послужило основой расширения мелких королевств. Таким образом, эксплуатация отдаленных участков с VI века и далее послужила своего рода экспериментальной тренировочной площадкой для широкой коммерческой экспансии эпохи викингов. Разница в том, что в довикингский период товары в основном стекались в Скандинавию, по-видимому через посредников на общей торговой арене в Балтийском море и на его берегах. А в эпоху викингов скандинавы сами отправлялись по суше и по морю за интересующими их иноземными товарами к местам их производства

97.С начала VI века и далее мы также можем наблюдать резкий подъем производства железа, которое шло на изготовление оружия, доспехов и корабельных гвоздей. Это не только подтверждает развитие новой экономической инициативы, как в случае с другими товарами, — специфика использования железа указывает на то, что Скандинавия вооружалась. В этот период крупных изменений Скандинавия вовсе не была отрезана от Европы, и происходящие перемены не ограничивались только Севером. Были налажены активные связи с государствами на территории современной Польши, приграничными районами Германии, Северной Италией, Венгрией и другими странами

98.И, хотя этот момент не следует переоценивать, нельзя не отметить, что в новых обществах, возникших после кризиса периода Великого переселения народов, наблюдался бурный расцвет воинственной идеологии, опирающейся на бескомпромиссный кодекс чести, торжественные клятвы верности и обязательное кровавое возмездие. Эти ценности выразились в расцвете экспансионистской элитной культуры залов, культуры знати, чье высокое мнение о себе подогревалось постоянным стремлением к войне

99.Таким образом, эпоха викингов строилась из элементов, возникших за двести с лишним лет до ее начала, — среди них медленный упадок послеримской власти, опосредованные последствия этого в виде экономической и военной нестабильности на Севере и авантюрные гамбиты тех, кто пытался всем этим воспользоваться. И без того нестабильная ситуация была усугублена природной катастрофой в 530-х годах — небеса померкли, заставив северян усомниться в самих основах веры в богов. Пылевая завеса длилась и длилась — «три таких зимы идут сряду, без лета» — урожай погибал, и общественные связи начали слабеть. Затем начался голод, а после многолетняя борьба за остатки. По-видимому, половина всего населения Скандинавии погибла, и это действительно было предвестием Рагнарёка. В следующие десятилетия и века Север оправился от удара, но перекроил себя на новый лад и стал совсем другим миром. В этом времени можно найти истоки почти всего, что было дальше: социального и политического уклада, экономики и международных торговых связей, обрядов и мировоззрения, а также общей предрасположенности к насилию

100.Каждый человек в Скандинавии эпохи викингов существовал в расширенном домашнем и семейном кругу и был вписан в систему социальных норм, связывающих людей друг с другом. Самыми важными были узы родства, кровного или приобретенного через установленные обычаи, такие как брак. Мужчин, в частности, могли соединять особого рода формальная дружба или политические союзы, закрепленные в личных связях. Все эти хитросплетенные и далеко простирающиеся нити были тем не менее достаточно прочными. Любые аспекты жизни, от выбора брачных партнеров до заведенных в доме и хозяйстве порядков, и даже то, как люди одевались и что ели, зависели от того, какое место человек занимал внутри этой социальной сети

101.И здесь быстро возникают сюрпризы. Например, многие браки у викингов были полигинными: мужчины могли брать в жены больше одной женщины, хотя каждая женщина могла иметь только одного мужа

102.На самом деле мужчины и женщины эпохи викингов отличались опрятностью и даже щепетильностью в отношении своего внешнего вида — и в этом нет ничего удивительного, поскольку они жили в мире, где визуальная составляющая имела огромное значение. Их одежда, имущество, мебель, дома и средства передвижения были украшены так же щедро, как их кожа

103.Большинство людей эпохи викингов, о которых мы узнаем из археологических раскопок и письменных источников, относилось к категории так называемых свободных земледельцев (широко распространенное условное наименование). В какой-то степени это верно, однако важно не путать свободу с равенством. В обществе эпохи викингов существовало глубокое расслоение, и место индивидуума на социальной лестнице во многом зависело от доступных ей или ему ресурсов в виде земель, собственности и, не в последнюю очередь, поддержки других людей. Безземельный человек стоял всего в полушаге от обнищавшего и несвободного

104.Большинство людей принадлежало к сельскому среднему классу boendr (крестьян-бондов) и проживало в безопасном пространстве hjón — домохозяйства. Оно не всегда было независимым: иногда обитатели усадьбы арендовали ее или были обязаны выплачивать те или иные налоги и подати землевладельцу

105.Чтобы подтвердить притязания на землю, в нее закапывали личные вещи, иногда специально переломленные, чтобы подчеркнуть, что люди намереваются остаться здесь надолго. Возможно, заклады, сделанные в пределах земельного участка, предназначались для предков, а за его чертой — для иных существ. Такие знаки накапливались из поколения в поколение, на границах владений вырастали могильные курганы, сами границы обозначали каменными памятниками, и со временем можно было говорить уже не только о том, что люди владеют землей, но и о том, что земля владеет людьми

106.По приблизительным оценкам, на небольшом участке обычно проживало от семи до десяти человек: нуклеарная семья из родителей и детей, один или два пожилых родственника и, возможно, два-три работника. В более крупных поместьях число обитателей могло вырасти до тридцати или сорока — там жили расширенные семейные группы вместе со слугами и было гораздо больше подневольных людей

107.Узы брака скрепляли и узаконивали семейную жизнь, но здесь существовало множество нюансов. В эпоху викингов брак был соглашением прежде всего между семьями, а не между отдельными людьми. Он служил инструментом создания и адаптации родственных структур и ролей, социальных и политических иерархий. Большое значение придавали не только кровным узам, но и тщательно спланированным любовным отношениям — последние могли иметь даже больше веса, чем первые. Например, удачно заключенный брак мог обеспечить не только высокий социальный и политический статус отдельным людям и их родственникам, но также, в некоторых случаях, гарантировать их выживание в период конфликтов

108.Сватовство представляло собой череду сложных маневров, и девушек могли сватать довольно рано, уже в возрасте тринадцати лет, хотя свадьбу часто откладывали до тех пор, пока будущей невесте не исполнится шестнадцать. В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» некая Йофрид успела овдоветь, прежде чем вышла замуж за Торстейна, — к тому времени ей было восемнадцать лет. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Мужчины часто вступали в брак в намного более зрелом возрасте, а это значило, что многие женщины вскоре вдовели и снова выходили замуж. В браке женщины сохраняли за собой право на свое имущество. Приданое собирала не семья невесты, а семья жениха — это был mundr, выкуп за невесту

109.Существовавшие у разных социальных слоев свадебные обычаи, по-видимому, тоже заметно отличались, и то, что считалось приличным у знати, вероятно, имело мало общего с тем, как все происходило в глубинке. В эддической «Песни о Риге» описывается сложно организованная статусная свадьба с прекрасными тканями и множеством церемоний. Другую крайность рисует эпизод из «Саги об Эгиле Скаллагримссоне», в котором один земледелец за унцию золота покупает дочь другого земледельца, чтобы «справить с ней неполную свадьбу» — остальное нетрудно себе представить

110.Разводы были вполне обычным делом, и жена имела такое же право инициировать развод, как и муж. Женщина могла сослаться на множество причин, включая простую неудовлетворенность. В «Саге о Ньяле» женщина уходит от мужа из-за его полового бессилия — это считалось достаточным основанием для развода. В «Саге о Гисли» женщина угрожает разводом мужу, возражающему против ее супружеской неверности. Также веской причиной считалась крайняя бедность — вина мужа, который не обеспечивает свою семью. Немалая часть прошений о разводе подавалась вследствие насилия в браке, хотя травмы, о которых идет речь в таких случаях, настолько серьезны, что степень терпимости к мужской агрессии в целом была, по-видимому, довольно высока

111.Упоминания о мужчинах, имевших нескольких жен, есть в сообщениях арабских путешественников, встречавших их на территории современной России в X веке

112.Брак, как один из главных инструментов власти, всегда стремились взять под контроль, поэтому в правящем классе многоженство просуществовало намного дольше, чем среди простых людей

113.Во-первых, ясно, что полигинные браки почти всегда имеют внутреннюю иерархию, сравнительный статус жен в которой неодинаков, и нет никаких оснований полагать, что в надписях, где речь зачастую идет о наследстве и земельных правах, будет упомянут кто-то, кроме «главной жены»

114.Женщины эпохи викингов формально не инициировали и не управляли развитием этих отношений, хотя, возможно, в некоторых случаях они способствовали формированию более или менее одобряемой обществом эмоциональной привязанности за пределами брака, нередко заключенного без любви. Тем не менее из юридических кодексов ясно, что мужчины (которые писали законы) отводили себе в подобных отношениях главенствующую роль. Более того, женщина, которая становилась наложницей, теряла для своей семьи право получить выкуп за невесту, поскольку она не выходила замуж, но все же была «сговорена»

115.Характерно, что у мужчины одновременно могло быть не только больше одной жены, но и больше одной наложницы. При этом каждая из участвующих в этих отношениях женщин, независимо от своего статуса, была связана только с одним мужчиной

116.Женщин могли принудить к сожительству против воли, хотя формально это считалось незаконным. Бывали случаи, когда местные правители похищали дочерей своих арендаторов либо не оставляли им другого выбора, кроме как отдать женщин. Обычно женщин удерживали какое-то время, а затем отпускали. Выдвигались предположения, что это была демонстрация силы со стороны знати — разновидность рэкета, вымогательства под предлогом защиты или даже что арендаторы пытались таким образом подольститься к землевладельцам (известны случаи, когда крестьяне недвусмысленно предлагали своих дочерей королям). Поэтические источники позволяют с той же степенью уверенности предположить, что эта практика могла иметь отношение к обрядам плодородия, за которое местный правитель отвечал как представитель богов. Реальность вполне могла быть где-то посередине между этими вариантами и меняться в зависимости от обстоятельств, но в любом случае согласие женщины в расчет не принималось

117.В сагах упомянуты несколько женщин, которым удалось использовать такие отношения как ступеньку к лучшей жизни — например, в «Саге о людях из Лососьей долины» знатная женщина из Ирландии по имени Мелкорка, захваченная во время набега и ставшая рабыней, в конце концов выходит замуж в Исландии. В «Беовульфе» величавую датскую королеву Вальхтеов, хозяйку дворца Хеорот, повсюду незримо сопровождает напоминание о тех временах, когда она была всего лишь захваченной в бою пленницей: по мнению некоторых исследователей, ее имя означает «чужеземная рабыня»

118.Древнескандинавские vinr, друзья (в современных скандинавских языках тоже есть слова venner и vänner), были не только близки как братья по оружию — их объединяли сложные связи примерно того же характера, что и признанные обществом узы родства. Специфика и роль этой дружбы в жизни общества особенно заметны с X века, но ее основные законы прослеживаются уже в начале эпохи викингов. Эти социальные сети состояли исключительно из мужчин, однако у них был и женский аналог: женщина тоже могла опереться на свои связи и поддержку подруг

119.Ключевым элементом этих отношений (для мужчин) было взаимное заступничество, которое понимали не только как защиту непосредственно в битве, но и в целом как необходимость заботиться об интересах друзей. Это позволяло поддерживать друг друга во время судебных разбирательств, но вместе с тем это подпитывало сложную динамику вражды. Мужчина мог быть связан с правителем клятвой верности и подчиняться законам насилия, пронизывающим зальную культуру. Однако если перед началом сражения замечали, что в войске противника находится друг этого человека, то, по данным некоторых источников, враждующие стороны могли сделать попытку договориться о перемирии, чтобы избежать щекотливой ситуации, не заставляя друзей сражаться один против другого и не подвергая испытанию прочность их клятв по отношению друг к другу и к вождям, что никому не принесло бы пользы

120.Основной единицей поселения в Скандинавии эпохи викингов была усадьба, garðr или gård, уже знакомое нам понятие, обозначающее замкнутое жилое пространство

121.Умению вести себя за столом придавали большое значение. Каждый живущий в эпоху викингов носил с собой карманный нож — небольшой утилитарный предмет для повседневных нужд, особенно для еды. Ножи имели самое широкое распространение и встречаются почти в каждом захоронении

122.По данным погребений и поселений по всей Центральной Швеции, в особенности захоронений в Бирке, нам известно по крайней мере девять разных видов хлеба

123.Викинги ели баранину, козлятину, говядину и, судя по всему, особенно любили свинину. Арабские путешественники отмечали, насколько скандинавы любят это мясо; об этом говорит и то, что именно его подавали мертвым героям в Вальхолле. Кур разводили ради яиц и мяса, уток, гусей и других водоплавающих птиц добывали на охоте

124.Разнообразие в рацион питания вносили морские обитатели, в том числе тюлени и киты. Ловили разные виды пресноводных и даже некоторые виды глубоководных рыб. На приусадебных участках выращивали пряные травы, которые использовали для ароматизации всех видов пищи. Пчел держали ради меда. Из молока коров, овец и коз изготавливали сыры, сыворотку и кисломолочные продукты, которые, в числе прочего, можно было использовать вместо соли для консервации мяса на зиму

125.До нас не дошло никаких рунических рецептов, но само по себе разнообразие доступных продуктов говорит о том, что на кухне скандинавы были так же изобретательны, как и во всех остальных сферах жизни. Учитывая приток иностранных торговцев и усиление иноземных веяний в эпоху викингов, мы можем с достаточной долей уверенности предположить, что это оставило свой след и в культуре питания. «Этнические» блюда наверняка можно было попробовать в крупных рыночных центрах, и, возможно, люди, которым хотелось чего-то новенького, увозили их с собой в деревню. Можно также предположить, что оригинальный вклад в приготовление пищи в усадьбе вносили чужеземные слуги, скучающие по привычным домашним вкусам

126.Пищу запивали элем и медом (слабоалкогольным напитком на основе пчелиного меда). И то и другое пили из рогов, кожаных или деревянных кружек. Иногда обычай требовал одним махом осушить свой сосуд до дна, но есть также много текстовых упоминаний о том, что рог передавали по кругу. Известно, что в конце эпохи викингов некоторые люди (возможно, из чувства протеста против христианского крестного знамения) перед тем, как отпить из своей чаши, чертили над ней знак молота в честь Тора

127.Из безалкогольных напитков пили молоко и, возможно, родниковую воду. В особых случаях пили beor — несмотря на созвучное название, это было не пиво (beer), а какая-то сладкая настойка, наподобие фруктового вина, которую разливали в маленькие чашки. Некоторые напитки явно были очень крепкими. Путешественники из Арабского халифата видели, как викинги пили некий явно алкогольный напиток неопределенного характера, в арабском тексте обозначенный как набиз (набид, nabidh). После одной-двух чашек этого напитка люди начинали пошатываться. Один такой путешественник видел, как на похоронах вождя (что, вероятно, было во многих отношениях исключительным событием) люди пили десять дней без перерыва, а некоторые, по его словам, так и умирали с чаркой в руках. Судя по всему, он не преувеличивал

128.Вино, несомненно, было известно знати еще со времен Римской империи и считалось дорогим и редким импортным товаром

129.В эддической поэме «Речи Гримнира» сидящие на скамьях einherjar (эйнхерии, мертвые воины) пьют эль из рогов, которые им подносят валькирии. Но сам хозяин, председательствующий на еженощном пиршестве павших, ничего не ест: «Одно лишь вино пьет славный оружьем Один». В застольных манерах повелителя богов отражаются самые смелые представления викингов о безудержной роскоши

130.Внутри попадались комки мха, которые использовали вместо туалетной бумаги, тряпицы, заменявшие во времена викингов гигиенические прокладки

131.По утрам люди, по-видимому, быстро умывались из стоящей рядом миски или таза и причесывали волосы (что снова противоречит легендам о немытых и нечесаных викингах). Судя по археологическим данным, викинги уделяли личной гигиене довольно много внимания. В частности, практически у каждого человека был собственный гребень, сделанный из кости или оленьего рога, и хранившийся в специальном футляре, защищавшем мелкие острые зубья

132.В ямах для опорных столбов на месте военных укреплений были найдены специально переломленные футляры от гребней — вероятно, это символизировало клятву оставаться на месте: «Здесь я стою»

133.Часто цитируемый хронист из Оксфордшира писал около 1220 года, но опираясь на более старые источники, что мужчины-викинги, приплывающие в Англию, каждый день причесывают волосы, моются раз в неделю, регулярно меняют одежду и «привлекают к себе внимание тому подобными праздными причудами», — а пораженные таким поведением английские женщины начинают предпочитать их своим мужьям. На редких сохранившихся объемных изображениях мужчин эпохи викингов, например на знаменитом портрете из оленьего рога из Сигтуны (Швеция), можно увидеть тщательно подкрученные усы и аккуратно завитые сзади на концах длинные волосы. На других изображениях мы видим мужчин с гладко причесанными волосами до плеч и коротко подстриженной или зачесанной клинышком бородой. В одном случае встречаются дреды и длинные бороды

134.Когда арабский воин и дипломат Ахмед ибн Фадлан встретил викингов на Волге в 922 году, он отметил, что «каждый из них от кончиков пальцев на ногах до самой шеи покрыт темно-зелеными линиями, рисунками и тому подобным». Вероятно, он говорит о покрывающих все тело татуировках, которые, очевидно, были широко распространены (они были у каждого мужчины)

135.Некоторые мужчины подпиливали зубы. Исследования на кладбищах эпохи викингов позволили сделать примечательное открытие: от 5 до 10 % мужчин, большинство из которых умерло в возрасте до сорока лет, имели дентальные модификации. Они выглядели как бороздки V-образного профиля, пропиленные в эмали передних зубов и образующие горизонтальные линии, иногда шевроны. У некоторых мужчин была всего одна такая линия, у других несколько, иногда по нескольку на одном зубе. Бороздки, вероятно, окрашивали смолой, отчего линии на зубах становились красными

136.Дентальные модификации, по-видимому, были исключительно мужским атрибутом, более того, характерным лишь для определенной группы людей, так или иначе связанных с морем, торговыми портами и перевалочными станциями на разветвленных маршрутах мира викингов. Другими словами, мужчины, подпиливавшие зубы, относились к той части викингского сообщества, которой не сиделось на одном месте. Эта практика просуществовала как минимум два столетия. Мужчины могли наносить на зубы разные узоры и со временем добавлять новые. Это была разновидность постепенно усложняющегося боди-арта. Что это означало — мы, опять же, можем только догадываться, но вполне вероятно, дентальные модификации указывали на определенный образ жизни и, возможно, сообщали о достижениях на этом пути. Здесь уместно будет вспомнить о традиционных татуировках моряков следующих столетий, по стилю и мотивам которых можно было определить, в каких морях плавал этот человек, сколько времени он провел в тех или иных портах и так далее

137.Наконец, у нас есть единственное упоминание о косметике для лица в записках Ибрагима ибн Якуба, еврейского путешественника из Испании, который совершил незабываемую прогулку по датскому рыночному центру Хедебю. Находясь там в 960-х годах, он заметил: «Также имеется у них искусно изготовленная краска для глаз. У тех мужчин и женщин, что ею пользуются, красота усиливается и более не убывает»

138.Во время встречи со скандинавами на востоке ибн Фадлан описывает мужчин так: «Я никогда не видел более совершенного телосложения, чем у них, — они подобны пальмам, светлые и румяные, и не носят туники или кафтана. Мужчина носит накидку, которой покрывает половину своего тела, оставляя одну руку открытой». Это хорошо согласуется с археологическими находками

139.В некоторых случаях плотно прилегающие штаны составляли единое целое с чулками, наподобие сегодняшних ползунков для самых маленьких; такой фасон упоминается и в сагах. Даже когда мужчина носил штаны несколько более широкого кроя, он туго обматывал голени тесьмой для тепла и удобства. На картинных камнях и других изображениях, а также в письменных источниках встречаются свидетельства существования явно восточной моды на широкие штаны, которые приобрели популярность в Скандинавии в позднюю эпоху викингов

140.Существовала особая техника ткачества под названием röggvar — в процессе изготовления полотна к основе прикрепляли пряди овечьей шерсти, которые затем вытягивали на поверхность (наподобие того, как вытягивается случайно зацепленная нить из шерстяного свитера, только здесь это делали специально), создавая эффект ворса, напоминающего мех. Есть основания предполагать, что такое полотно могли использовать для пошива особенно объемных штанов, и, возможно, именно от них получил свое прозвище знаменитый викинг IX века Рагнар Лодброк («лохматые штаны»). Вероятно, это выглядело впечатляюще, и, как со многими современными модами, успех такого вида зависел от харизмы носителя, благодаря которой то, что могло выглядеть нелепо, становилось стильным

141.В холодную погоду мужчины надевали уличные куртки из плотной шерсти, иногда с меховой подкладкой. В некоторых образцах явно прослеживается влияние восточной моды — они больше напоминали кафтаны с запахивающимися спереди одна поверх другой полами и подпоясанные ремнем. Скандинавы, плававшие по русским рекам, наряжались в парчовые куртки с застежками-клевантами или петлями, украшенные спереди вставками из серебряного шитья

142.Среди мужских подвесок встречаются резные медвежьи клыки, молоты Тора, миниатюрное оружие и тому подобное

143.Любопытно, что ни в мужской, ни в женской одежде эпохи викингов ни разу не встречаются карманы — это говорит о том, что все необходимые предметы носили в сумках или отдельных чехлах и футлярах

144.Если мужчина эпохи викингов надевал головной убор, это обычно была простая шерстяная шапка, а если ему хотелось покрасоваться, он выбирал богатую коническую шапку из шелка, отделанную мехом

145.Петухи играют заметную роль в скандинавских мифах, где их кукареканье предвещает великие события, — в усадьбах их пение привычно начинало новый день. Кое-где держали тягловых и ездовых лошадей, но их содержание обходилось дорого. Лошади играли важную роль во многих ритуалах, а употребление в пищу конины было, по мнению христиан, настолько характерной частью языческих практик, что на него был наложен строжайший запрет. В эпоху викингов лошадей также обучали драться: если верить сагам, состязания двух жеребцов, лягающих и кусающих друг друга (нередко до смерти), были популярным видом спорта. Изображения этих жестоких состязаний встречаются и на картинных камнях Готланда. Кроме того, в усадьбах держали пастушьих и охотничьих собак (кое-где даже бойцовых, о чем свидетельствуют ладейные захоронения Вальсгарде). Кошек разводили как домашних питомцев, а также ради меха

146.Археологи также находят деревянные ручки тканевых сумок, похожих на те, которые используют сегодня для рукоделия и вязания, а также кожаные ранцы, наплечные ремни и рюкзаки

147.Домашним хозяйством и имением обычно управляли женщины. Пополнение кладовых, приготовление и подача еды занимали огромное количество времени. Помимо этого, одним из основных видов деятельности женщин было производство и обработка тканей, а также изготовление из них разнообразных изделий, от предметов одежды до парусов

148.Возможность «шопинга» в нашем понимании выпадала людям того времени крайне редко и обходилась недешево: купить что-либо можно было только на рынке или у странствующих торговцев. Отнимающее очень много времени, но жизненно важное производство тканей, по-видимому, составляло большую часть женской повседневной деятельности

149.На верхних ступенях социальной лестницы ткацкое ремесло обретало еще один аспект: женщины, которые ткали и вышивали живописные настенные гобелены, становились рассказчицами. Созданные ими истории в картинках так же, как истории, передающиеся из уст в уста, служили хранилищем общественной памяти, политической истории и религиозных традиций. Контролируя эти средства передачи информации, женщины получали еще один источник реальной власти, обладающий определенным подрывным потенциалом. Это касалось прежде всего высоких залов, где обычно демонстрировали подобные настенные украшения

150....люди эпохи викингов украшали более или менее все, что можно было украсить. Они носили одежду с вышитыми орнаментами и ювелирные украшения с бесконечными переплетениями разнообразных узоров. Все деревянные предметы, кроме самых простых, покрывали резьбой, иногда весьма замысловатой. То же самое касалось всех видов изделий из металла: некоторые детали проработаны так тонко, что их можно рассмотреть только с помощью лупы. Скамьи, на которых сидели люди, кровати, на которых они спали, посуда, из которой они ели, повозки, в которых они путешествовали, конская упряжь, стены домов — изображения были повсюду. Особенно насыщенные слои визуальных символов и графических кодов покрывали доспехи и оружие

151.Например, были металлические фибулы, узоры на которых приобретали смысл, только если смотреть на них сверху вниз, так, как их видел носивший их на себе человек

152.Институт рабства имел в Скандинавии давнюю историю и, вероятно, возник за тысячи лет до эпохи викингов. К VIII веку на Севере уже существовало значительное количество несвободных людей, причем большинство из них были наследственными рабами далеко не в первом поколении. В эпоху викингов картина резко изменилась: активное приобретение человеческого товара стало важной составляющей экономики. Именно захват рабов был одной из главных целей разбойных набегов и военных кампаний викингов, в результате чего число порабощенных людей в Скандинавии резко выросло. Поэтому необходимо со всей ясностью и определенностью заявить: викинги не просто были рабовладельцами — похищение, продажа и насильственная эксплуатация людей составляли краеугольный камень их культуры

153.Порабощенный человек назывался þræll — трэлл. Внутри этой категории существовали более узкие термины — так, слово þjónn обозначало трэлла, который выполнял обязанности домашней прислуги. Порабощенная женщина называлась ambátt. Если ее главной работой было ткачество, она звалась seta, если ей поручали заниматься выпечкой — deigja. Кроме этого были fjósner — «трэллы, живущие в стойлах» — особая категория порабощенных людей, которые не только заботились о животных, но и жили рядом с ними

154.Очевидно, существовала также своего рода промежуточная степень несвободы, в которую человек переходил условно добровольно, обычно попав в крайне тяжелое экономическое положение, — например, для того, чтобы расплатиться с долгами. Также человек мог стать рабом на определенный период времени по приговору суда, в наказание за совершенное преступление

155.Далеко не всех порабощенных людей — скорее даже лишь незначительное их меньшинство — похитители оставляли себе и заставляли работать лично на себя. Большинство попадало в разветвленную сеть работорговли и отправлялось на рынки и в точки продажи, расположенные на всей территории расселения викингов и за ее пределами. Невольников переправляли через торговые поселения в Скандинавии и далее в рыночные центры Западной Европы. В христианских странах эта практика считалась полностью легальной. Со временем торговля рабами стала едва ли не основным направлением торговли на восточных реках европейской части России и на территории современной Украины в эпоху викингов. Постоянной инфраструктуры и специально построенных невольничьих рынков с аукционными участками и так далее не существовало. Скорее всего, сделки были мелкомасштабными, но частыми, и одного-двух человек могли продать при любых удобных обстоятельствах

156.Среди эддических поэм есть одно любопытное произведение — «Песнь о Риге», где предпринята попытка дать божественное обоснование возникновению у людей социальных классов. По сюжету бог Хеймдалль, скрывшись под именем Риг, посещает один за другим три дома. Первый из них бедный и жалкий, второй скромный, но ладный, а третий богатый и гордый. Риг проводит в каждом доме три ночи, спит между живущими там супругами, и через некоторое время в этих домах рождаются дети, от которых затем происходят сословия — соответственно рабов, крестьян и знати

157.Рабовладельца по определению нельзя было обвинить в том, что он изнасиловал свою рабыню, поскольку, как собственность, она не имела никаких прав в его доме, ее тело принадлежало ему, и он мог поступать с ней, как ему вздумается. В сагах есть упоминания о том, что приходящим в дом мужчинам «одалживали» на ночь рабыню — по-видимому, сексуальное гостеприимство составляло часть более широкого обычая радушной встречи гостей

158.Заметную долю в работорговле викингов составляла продажа женщин с целью их сексуальной эксплуатации, особенно на востоке. На поселения нападали специально для того, чтобы захватить женщин, мужчин нередко убивали на месте. Молодых женщин увозили как можно дальше от дома с целью продажи в сексуальное рабство, при этом в дороге их обычно насиловали похитители. Ахмед ибн Фадлан, встретивший скандинавов на Волге в 922 году, отметил несколько подобных случаев. Его отчет звучит особенно горько еще и потому, что это свидетельство очевидца. Он прямо сообщает, что молодые невольницы, путешествующие вместе с купцами, были выбраны за свою красоту и в дальнейшем будут проданы в сексуальное рабство. Как обыденную практику он описывает групповой секс викингов с этими женщинами, в то время как законные жены равнодушно наблюдают за происходящим. Даже в момент продажи женщину иногда в последний раз насиловали в присутствии покупателя

159.В сагах невольники не всегда выступают лишь как собственность, не имеющая никаких человеческих черт. В некоторых случаях в повествовании одобрительно упоминаются их личные качества: трэлл может быть необычайно искусным в каком-либо деле, разумным и надежным или особенно красивым. Однако когда соседская вражда, о которой нередко идет речь в сагах, выходит за рамки взаимных оскорблений и перерастает в насильственные действия, это нередко выливается в убийство трэллов — что, очевидно, рассматривалось как своеобразная форма порчи личного имущества. Альтернативный взгляд на эту мрачную систему ценностей снова дает Ахмед ибн Фадлан, который видел, как трэллов, заболевших во время путешествия, просто выбрасывали, словно мусор, и оставляли умирать. При желании хозяин мог убить своих трэллов, и не нес за это никакого наказания по закону. Точно так же могли избавляться от пожилых трэллов, ставших слишком немощными для работы, и от нежеланных детей невольниц

160.Особенно необычно здесь то, что хозяин, который считал рабыню «своей женщиной» (как гласил закон), не мог убить никакого другого мужчину, спавшего с ней, поскольку их собственные отношения были неравными. Точно так же считалось постыдным умереть от рук трэлла

161.Освобожденный трэлл имел не вполне ясный статус — он уже не был рабом, но все еще не считался полностью свободным. Все освобожденные женщины и мужчины по-прежнему имели обязательства перед своими бывшими хозяевами и должны были поддерживать их, при этом они не считались полностью равными тем, кто был рожден свободным

162.Со временем дети и внуки освобожденных трэллов получали все те же права, что и свободнорожденные

163.Самые ранние археологические идентификации порабощенных людей были сделаны с помощью данных о захоронениях и находок могил, где главного погребенного предположительно сопровождали в посмертии один или несколько человек, очевидно убитые в ходе похоронных обрядов. Этот обычай нельзя назвать широко распространенным, однако на территории диаспоры викингов насчитываются десятки подобных примеров. Каждое захоронение имеет отличительные особенности, но, насколько можно обобщить, в могиле обычно находится один человек, чаще всего мужчина, похороненный согласно преобладающей в регионе традиции. «Жертвы» либо уложены в могилу вместе с покойником, рядом с телом или поверх него, либо помещены выше в том же кургане. У этих людей часто связаны руки и/или ноги, причиной смерти выступало повешение, обезглавливание или сильный удар по голове

164.Однако в пользу такой интерпретации говорят многочисленные вполне однозначные описания именно этого обычая в записках арабских очевидцев, наблюдавших скандинавские похороны на востоке, в которых при совершении погребальных обрядов убивали невольников обоих полов (но чаще именно молодых женщин)

165.В целом складывается ощущение, что мужчине принадлежал большой внешний мир, а женщине — внутренний домашний мир, однако и то и другое было местом неоспоримой силы и власти. Деление было не буквальным — скорее оно подразумевало сферу ответственности. Так, «дом» на практике означал управление всем крестьянским хозяйством, как в экономическом, так и в социальном смысле. Разнообразные домашние работы и ремесла также были прерогативой женщин — сюда относились работа на кухне и все связанное с приготовлением пищи, ткачество (как мы уже видели, имевшее немалое значение) и повседневные сельскохозяйственные работы. Все это не принято было обесценивать, снисходительно называя женскими хлопотами, — напротив, это были жизненно важные занятия и умения, искусное владение которыми вызывало уважение

166.Кроме того, женщины играли главную роль в проведении домашних и общественных обрядов — например, организовывали жертвоприношения эльфам и дисам. В самом реальном смысле они управляли духовным хозяйством людей. Это был еще один источник социальной силы — они оберегали линии коммуникации между человеческим сообществом и другими мирами, которые в любой момент могло понадобиться открыть

167.К «большому миру» мужчин относились мореходство, охота и рыбная ловля, обработка металла и кузнечное дело, участие в собраниях, торговля, обсуждение законов и война. Но в первую очередь прерогативой мужчин считалась политика. Влиятельное исследование начала 1990-х годов утверждало, что в основе модели общественного устройства викингов лежало разделение на обладающих властью и лишенных власти, независимо от их пола. Мужские роли были в приоритете, но женщины могли брать их на себя, если того требовали обстоятельства, — например, вдова могла стать главой семьи, в которой не осталось взрослых мужчин

168.Те, кто не умер в младенчестве, по-видимому, последовательно проходили несколько обрядов инициации (отлучение от груди, наречение именем и так далее), после чего относительно быстро присоединялись к взрослым и начинали заниматься тем делом, на которое были способны. Примерно к четырнадцати годам все различия между детьми и взрослыми в погребениях исчезают — по-видимому, это и было порогом зрелости. С этого возраста, вероятно, подростки могли вступать в брак и участвовать в сражениях. Это было не сентиментальное время

169.Уровень детской смертности был высоким — согласно оценкам, до 30–60 %, что приводит к неизбежному выводу: девочек и мальчиков кормили неодинаково в количественном и в качественном отношении; мальчики имели явное преимущество, в то время как у девочек недоедание могло представлять угрозу для жизни. Невозможно не заметить за этим расхождением пугающую систему ценностей

170.Судя по всему, мужчина имел право отказаться от любого ребенка, рожденного его женой или наложницей, и в сагах также встречаются упоминания инфантицида, хотя масштабы распространения практики неясны

171.Здесь у нас также есть точка зрения извне: еврейский путешественник X века Ибрагим ибн Якуб отмечает, что нежеланных детей в Хедебю (Ютландия) бросали в море. Поскольку в кодексах говорится об оставлении на произвол судьбы, которое не оставляет археологических следов, мы должны отметить, что это согласуется со свидетельством ибн Якуба. Выборочное убийство детей женского пола особенно трудно отследить, хотя здесь небольшие подсказки может дать археология. В надписях на рунических камнях из Центральной Швеции в одной семье может быть упомянуто до шести сыновей, но никогда не упоминается более двух дочерей. Это не соответствует естественным показателям рождаемости, хотя, возможно, это следствие обычаев или предрассудков, а не инфантицида

172.Во многих сагах подчеркивается, что взаимное влечение служит достаточным основанием для сексуальных отношений, при этом свободная женщина, в отличие от рабыни, в любой момент сохраняет право выбора. Свидания начинаются с того, что понравившуюся женщину привлекают ближе, усаживая рядом с собой или к себе на колени, а затем переходят к поцелуям. В сагах такие действия представлены как происходящие по взаимному согласию. Секс описывается как страстные объятия, faðmr и faðmlag — партнера крепко обвивают руками. В постели пары «оборачиваются лицом» друг к другу

173.Судя по тексту, аль-Газаля приводит в замешательство внимание столь высокородной женщины, на что она говорит ему: «У нас в нашей религии нет таких вещей [сексуальных запретов] и нет ревности. Наши женщины сходятся с нашими мужчинами лишь по собственному выбору. Женщина остается со своим супругом до тех пор, пока ей это нравится, и покидает его, если ей это больше не нравится». Трудно сказать, насколько этому можно верить, — а некоторые ученые полностью отвергают весь текст как пример средневековой путаницы, — но, вероятно, примерно в той же мере, насколько можно верить сагам. Другие арабские источники описывают не только слишком вольное, с их точки зрения, поведение скандинавских женщин, но и в нескольких случаях подтверждают, что те имели право инициировать развод

174.Одно особенно жестокое заклинание позволяло мужчине пользоваться благосклонностью всех женщин, кроме той, которую он по-настоящему любит (что, вероятно, дает некоторое представление об общественной морали эпохи викингов)

175.Особенно строго карается насилие в отношении женщин, совершенное в спальне, что говорит о признании концепции супружеского изнасилования

176.Сексуальное посягательство и изнасилование юридически классифицировались и преследовались по закону в соответствии с социальным статусом насильника и его жертвы. Высокородного насильника подвергали менее суровому наказанию, чем совершившего такое же преступление раба, но при этом к ним обоим относились более снисходительно, если жертва была низкого происхождения. Для сравнения: пострадавшая от насилия богатая женщина могла потребовать для обидчика смертной казни, кем бы он ни был

177.Как во многих других патриархальных обществах, честь женщины была достоянием ее семьи — за ее утрату следовало мстить, а в переговорах ее можно было использовать в качестве козыря. Согласно судебнику Грагас, любой мужчина, заставший другого мужчину в постели со своей женой, дочерью, матерью, сестрой, приемной дочерью или приемной матерью, имел право убить его, независимо от того, произошло ли в действительности соитие. Если беременела незамужняя женщина, ответственность за содержание матери и ребенка лежала на отце. Если женщина отказывалась назвать имя мужчины, от которого забеременела, закон разрешал ее родственникам-мужчинам применять силу, чтобы заставить ее признаться, при условии, что они не оставят на ней «неисправимых увечий или заметных следов» (да, в законе сказано именно так). Вместе с тем не вызывает сомнений, что мужчины, виновные в сексуальных преступлениях, несли за это серьезную личную ответственность. Изнасилование женщины низкого происхождения считалось более тяжким преступлением, чем супружеская измена по обоюдному согласию с высокородной женщиной

178.Законы Грагаса определяют как однозначное преступление ношение мужчинами и женщинами одежды или прически, подобающих противоположному полу. Это подтверждает не только существование нормативных представлений о внешнем виде и уходе за внешностью для мужчин и женщин, но и то, что некоторые люди очевидно их отрицали

179.Нет никаких сомнений в том, что это было крайне гомофобное время, и здесь мы можем установить четкую, хотя временами прерывающуюся хронологическую связь с германскими народами времен Тацита. По словам римского историка, мужчин, признанных виновными в гомосексуальных действиях, топили в болоте, забрасывая сверху валежником

180.В эпоху викингов к гомосексуальным мужчинам относились с крайней брезгливостью и сложной смесью страха и отвращения, особенно к тем, кто играл пассивную роль. Такой мужчина был ragr — это слово подразумевало не только гомосексуальные наклонности и действия, но также определенное состояние бытия и сопутствующие ему моральные и социальные качества. Этот комплекс понятий был тщательно изучен; по словам ведущего специалиста в этой области, «немужественный мужчина представлял собой в нравственном и личном отношении все то, чем мужчина не должен быть. Он женоподобен, труслив и, следовательно, лишен чести»

181.Еще одну категорию «произнесенных вслух домыслов» составляли обвинения в постыдных вещах, которые не могли произойти в действительности, но мысль о которых тем не менее вызывала отвращение, — например, утверждение, будто мужчина родил дитя. Были и другие подобные категории, и все они карались объявлением вне закона, как убийство или изнасилование. Наказание, по сути, представляло собой именно то, что подразумевает его название: человека буквально изгоняли за рамки закона, после чего он не имел права требовать возмещения за любой причиненный ему физический ущерб

182.В основе нидов и гомофобии эпохи викингов лежало  предположение, что «мужчина, уступающий другому в постели, будет поступать так же и в других делах». Главным в таких оскорблениях было не столько подозрение в сексуальной девиации, сколько сомнение в чести оппонента. Представления о чести и культурный смысл гендера у викингов были до некоторой степени взаимосвязанными и взаимообусловленными. То, что мы назвали бы сексуальной ориентацией, в эпоху викингов было тесно связано с гораздо более широкими и глубоко проникающими во все сферы жизни представлениями о достоинстве и нормах поведения, выходящими далеко за рамки физических и эмоциональных предпочтений. Ниды связывали понятия сексуальности и этики и переплетали их с господствующими представлениями о мужской и женской ролях. Все это не подразумевало презрения к женщинам: женственность и женоподобие были далеко не одним и тем же

183.Для мужчин границы были не столь прозрачными — исполнять какие-либо женские роли и обязанности для них считалось недопустимым. Интересно, что именно мужской гендер был жестко ограниченным и интенсивным, в то время как женский гендер был менее ограниченным и экстенсивным. Демонстративная маскулинность была краеугольным камнем социально-политического фундамента общества

184.Мужчины тоже могли заниматься колдовством и теоретически, и практически, но платой за это был переход в состояние ergi — превращение в ragr и принятие на себя всей тяжести сопутствующих немужественных коннотаций

185.Основным колдовским инструментом был металлический посох, который, вероятно, держали между ног и вращали (очевидно, он символически изображал прялку, с помощью которой «приматывали обратно» отправившуюся в путешествие душу колдующего, соединенную с телом своеобразной духовной нитью). Некоторые варианты названия посоха синонимичны названиям мужского полового органа; в описаниях говорится, что колдующие «объезжают» свой посох, их поза также наводит на размышления. Некоторые ученые предполагают, что посох могли прямо использовать для сексуальной пенетрации при исполнении ритуалов явно плотского характера (источники приводят длинные и подробные списки действий, по сути, представляющих собой сексуальную магию)

186.Возникает очевидный вопрос: если мужчина, занимавшийся колдовством, тем самым фактически совершал социальное самоубийство и даже рисковал подвергнуться вполне реальной смертной казни, что побуждало мужчин все же выбирать для себя такой путь? Ответ таков: это давало силы и опыт, которые нельзя было получить никаким другим способом, и наделяло качествами (и, возможно, своего рода субвертированным статусом), которые делали этот выбор оправданным даже с учетом высокой цены. Любопытно, что иногда это даже приводило к подобию сдержанного общественного признания, далеко выходящего за рамки молчаливого уговора «не спрашивай, не говори»

187.И вот перед нами Один — властитель богов, бог войны и поэзии, покровитель королей и знати, для которой мужской гетеросексуальный идеал играл важнейшую роль, — и его считают искушенным знатоком той самой магии, заниматься которой мужчинам запрещал гомофобный стыд. Одна норвежская исследовательница раскрыла суть этого вопроса несколько лет назад в серии революционных статей, которые она назвала «Нетрадиционный Один». Это же определение, несомненно, можно отнести и к мужчинам-магам, которые вызывали общественное презрение и в то же время контролировали его и превращали в источник собственной силы и оружие. Возможно, все, кто занимался колдовской практикой, на самом деле относились к иному гендеру — по крайней мере, такие выводы можно сделать, если провести параллель с их гораздо лучше задокументированными за последние триста лет собратьями из приполярных культур. Исследователи неоднократно указывали, что во многих областях Сибири шаманов и им подобных считают отдельным гендером

188.Власть проявляла себя через объединенное действие двух родственных социальных сил — закона и грамотности, но была еще и третья сила, неотделимая от популярного образа викингов, — мобильность. В Скандинавии эпохи викингов люди не сидели на одном месте. В путешествия отправлялись одиночки, группы и, в конце концов, целые народы. Они передвигались по дорогам и рекам, в зимние месяцы — по льду, но главным образом по морю. Корабль викингов — самый избитый из связанных с ними стереотипов — действительно был одним из основных проявлений их власти и средством достижения успеха

189.В некоторых случаях даже планировка комплекса зданий фактически воспроизводила географию тех районов, которые были представлены на тинге. Таким образом, пространство внутреннего двора представляло своего рода физическую карту регионов, откуда прибывали представители. По тому, где они размещались (а также, возможно, по другим характерным признакам, таким как одежда или знамена), было сразу понятно, откуда приехал каждый человек и кого он представлял

190.Таким образом, бездетный вдовец не мог унаследовать землю своей покойной жены, даже если они вместе обрабатывали ее в браке, — вместо этого земля снова отходила ее родным

191.Вопрос о грамотности у викингов довольно интересен. Сегодня мы обозначаем этим словом общее умение читать и писать, а также все то, для чего люди используют эти навыки в повседневной жизни. Однако для скандинавов эпохи викингов она имела другое значение, гораздо теснее связанное с конкретными целями и обстоятельствами. Конечно, у них была система письменности в виде рун. Они появились намного раньше, еще в железном веке, и, несмотря на популярные ассоциации, их ни в коем случае нельзя назвать уникальным изобретением викингов. У них не только были прототипы в письменности германских народов Европы, они кроме этого имели и явную связь с латынью

192.Однако, если не углубляться во все эти подробности, младший футарк встречается в двух видах. Первым был «ординарный» вариант — четкие, формальные, хорошо читаемые знаки. В эпоху викингов эти знаки чаще всего встречались на памятниках, таких как рунические камни, и сегодня они наиболее известны. Ко второму типу относились так называемые руны с короткими ветками (у них есть много альтернативных названий) для быстрого письма — по сути, своего рода руническая скоропись — и именно этими знаками люди эпохи викингов пользовались в повседневном общении. У каждой руны также было отдельное название, некоторые из них ассоциировались с определенными качествами, хотя многие популяризируемые сегодня «значения рун» появились гораздо ближе к нашему времени или имеют сомнительное происхождение

193.В одной из эддических поэм, «Песни о Сигридрифе», подробно перечислены руны для конкретных целей: для защиты в бою, для облегчения родов («должно их вырезать на ладонях и накрепко приложить к суставам»), для исцеления, для безопасного плавания по морю («на носу должно их вырезать, также и на руле, а на веслах выжечь огнем»). Есть «руны речи», одаривающие красноречием тех, кто выступает на судебном собрании, и «руны разума» для ясности мыслей. Также они встречаются на рунических амулетах и на металлических листках, которые находят в могилах и в культурных слоях поселений. Они служили оберегом от вреда и болезней или, наоборот, инструментом злого умысла против других людей. На некоторых рунических камнях сохранились магические формулы или загадочные письмена, при расшифровке которых открывается (часто довольно простое) мифологическое содержание, например имена богов. Но при всей важности этих предметов в конечном итоге они представляют собой лишь второстепенный вариант использования того, что по сути своей было просто системой письма. Очевидно, что латинские буквы в то время также использовали для всех этих и многих других целей, но сами по себе они обладают магией не больше, чем руны

194.Очевидно, грамотными были если не все, то очень многие люди, возможно, даже дети

195.Никто точно не знает, почему скандинавы отвергали книги и сопровождающую их самобытную литературную культуру, но, вероятно, дело было в том, что они не давали им того, что им было нужно. С точки зрения викингов, знания были небезопасной вещью. Поэтому монопольное право церкви на грамотность — святые книги и святые люди, которые растолковывают их для вас, — неуловимо расходилось и в чем-то даже противоречило представлениям викингов о предназначении письменности

196.Викинги, в отличие от современных людей, воспринимали воду не как препятствие для коммуникации и передвижения, а скорее наоборот, как средство их облегчения. Островные и прибрежные общины не считались далекими и недоступными — они были тесно связаны друг с другом разветвленной сетью морских путей. Ключевую роль здесь играет концепция расстояния, выраженного через время, когда путешествие рассматривается не с точки зрения физической удаленности мест друг от друга, а с точки зрения времени, необходимого для перемещения между ними

197.Реки, фьорды, озера и прибрежные каналы Севера служили основными путями сообщения в Скандинавии эпохи викингов круглый год — зимой люди совершали немало поездок по тем же маршрутам на ледовом транспорте. В захоронениях эпохи викингов были найдены разные виды салазок, нарт и лошадиных упряжек, в том числе большие сани, в которых могло ехать несколько пассажиров. Одиночные путешественники надевали коньки, сделанные из костей крупного рогатого скота, привязывая их к обуви кожаными шнурками; на таких коньках человек двигался вперед по льду, отталкиваясь прочным шестом, словно по реке на плоскодонке. К обуви и копытам животных могли прикреплять железные подошвы с шипами. Также ходили на лыжах — одинарных или двойных досках с заостренными концами, часто украшенных богатой резьбой, также приводя себя в движение одной палкой

198.Из всех образов, ассоциирующихся с эпохой викингов, один из самых ярких — это их корабли, в первую очередь огромные морские ладьи с головой дракона на носу, хорошо известные по фильмам и художественным произведениям. Однако следует помнить, что это был лишь один из многих видов кораблей, существовавших в тот период. Самым распространенным судном эпохи викингов была простая и скромная лодка-долбленка, которая могла обеспечить доступ к более крупному морскому транспорту и путям сообщения. Выдолбленные из цельного ствола дерева, они могли варьироваться по размеру от одноместной плоскодонки до более крупной лодки длиной до 10 метров, где было место и для людей, и для груза. В обзорной литературе по эпохе викингов эти суда часто обходят вниманием, но они несомненно были, и в достаточно большом количестве, что свидетельствует о морской мобильности того времени. Еще одним относительно широко распространенным судном была гребная лодка, или скиф, — такие могли быть у зажиточных рыбаков

199.Недавний анализ ДНК установил, что недалекие предки младшей женщины были с Ближнего Востока, возможно из Персии, — наглядное свидетельство реалий дальних путешествий и важное напоминание о том, что, мягко говоря, не все жители Севера были голубоглазыми блондинами

200.Находка в Салме показывает, что парусные военные корабли были у скандинавов по крайней мере с середины VIII века и предположительно эксплуатировались наравне с гребными судами, найденными в ладейных захоронениях Уппланда

201.Как предположил один морской археолог, вполне возможно, что достаточно позднее появление паруса на самом деле было еще одним атрибутом крепнущей аристократии в Скандинавии до эпохи викингов — очередным инструментом в их арсенале доминирования. Если это действительно было так, то командование парусными судами говорило само за себя, и его можно рассматривать как элемент архитектуры власти наравне с высокими залами и монументальными погребальными курганами. Парус точно так же удовлетворял потребность и требовал особых технологий и немалых ресурсов, а значит, был во всех смыслах заметен

202.Если широкие корабли ранней эпохи викингов были, по-видимому, многоцелевыми и могли перевозить как людей, так и грузы, то с конца IX века, по некоторым данным, появляются специализированные суда, начиная от кораблей берегового патруля и заканчивая аналогами королевских яхт и морского грузового транспорта, рыболовными баркасами и, конечно же, узкими и хищными боевыми кораблями разных видов и размеров. Среди последних были как корабли, приспособленные для обороны или пиратских набегов на побережье и фьорды, так и морские суда, предназначенные для крупных разбойничьих экспедиций и морских сражений. С учетом разницы в размерах и функциях команда корабля викингов могла состоять как из одного, так и из сотни с лишним человек, а на больших военных кораблях еще увеличивалась при необходимости совершить боевую вылазку на короткое расстояние

203.Отправляясь путешествовать по нуминозному ландшафту религиозной практики, мы попадаем в мир особых мест, предназначенных для общения с высшими силами. Это могли быть постройки, сооружения из сложенных камней, странные платформы, возвышающиеся на болотных островах, или даже просто рощи деревьев или поля, инаковость которых проявлялась неочевидным образом. Они служили местом жертвоприношений, где люди отдавали драгоценные вещи, кровь или время, чтобы снискать расположение существ, способных даровать им блага

204.Последнее важно, поскольку это подразумевает безоговорочно одобрительное отношение верующих к богу (богам). Ничего подобного викинги не признавали. То, что мы сейчас обособляем как религию, тогда было для них просто еще одной стороной повседневной жизни, неразрывно связанной со всеми остальными сторонами существования. То же касалось и самих богов — они просто были как неизменная часть мира. Разумеется, иногда требовалось их умилостивить, чтобы сохранить их расположение (на их же условиях), но при этом они не обязательно должны были вам нравиться

205.Религиолект представляет разницу не только ритуальных практик, но иногда и лежащих в их основе догм и этики. Эта разница затрагивает и другие аспекты общества, в том числе статус и пол, открытое и домашнее пространство и так далее. Религиолекты не обязательно являются взаимоисключающими — как подсказывает название, они могут служить средством общения. Возможно, они возникали на границе между двумя вероисповеданиями, как, например, в случае со скандинавами и саамами

206.Примечательно, что само понятие скандинавской религии может на самом деле оказаться отчасти христианским конструктом. Звучит, казалось бы, противоречиво, однако мы находим параллели во многих других культурах, где приходящие миссионеры пытались вытеснить традиционные верования и насадить вместо них церковные порядки. Гораздо легче противостоять чему-то кодифицированному, организованному и имеющему внятную систему (все то, чего не было у веры скандинавов), поскольку в данном случае цель ясна и противник выглядит как единое целое. Если же ничего этого не было, противнику следовало придать нужную форму собственными руками. Так начался процесс, в конце концов превративший органичный живой мир преданий Севера в так называемые «скандинавские мифы» — нечто вроде священного писания язычников, которого на самом деле никогда не существовало. Положение усугубилось тем, что христиане, похоже, неверно поняли многое из того, с чем столкнулись, и включили свои заблуждения в ретроспективно созданные ими языческие догмы

207.Здесь мы опять сталкиваемся с отсутствием подходящей терминологии, поскольку эти мужчины и женщины, особенно женщины, были не жрецами как таковыми, а просто видными членами общины и обладали такими способностями и связями, которые позволяли им дополнительно взять на себя роль духовных посредников

208.Новая знать, чей приход к власти в V и VI веках, в числе прочего, положил начало долгому процессу социальных изменений, завершившемуся в эпоху викингов, имела четко сформулированную идеологию, в задачи которой входила легитимизация ее положения. Одной из важнейших составляющих этой идеологии были претензии на родство с богами — происхождение от Одина, Фрейра и других. Божественное право королей в те времена было вполне буквальным понятием, и им обладали не только христианские монархи. На самом высоком уровне эти короли, наделенные сакральной властью, сами служили посредниками в двусторонней связи с другими мирами и при некоторых обстоятельствах могли лично принимать пресуществленные качества богов. Во времена крайней нужды и народных волнений — например, после череды неурожайных лет — королей вполне могли приносить в жертву по решению народных собраний, в качестве подношения их бывшим покровителям в Асгарде

209.Однако в повседневной жизни людей больше интересовало общение с невидимым народом духов и природных существ. Все эти создания также требовали умиротворения, даже в каком-то смысле духовного подкупа. Эти деловые, прагматические отношения разворачивались в нуминозном пространстве потусторонней силы, где каждому человеку эпохи викингов приходилось так или иначе прокладывать себе путь. Порталами для доступа в этот густонаселенный мир могли служить особые культовые постройки и сооружения в честь богов

210.Пространственная близость этих особых сооружений к высоким залам и дополнительная собственная ограда внутри общей ограды поместья позволяет с достаточной долей уверенности предположить, что они служили чем-то наподобие домашних часовен христианской аристократии. Это не значило, что простым людям негде было общаться с высшими силами. Однако это дополнительно упрочивало положение военных иерархий, на которые опиралось новое общество, и подчеркивало их претензии на тесные личные отношения с богами — правителю нужно поговорить с Всеотцом наедине

211.У постройки почти наверняка был второй этаж или башенный выступ посередине, напоминающий христианские многоярусные деревянные церкви, до сих пор сохраняющиеся в Норвегии (возможно, это не простое совпадение). В здании было три двери — с функциональной точки зрения неоправданное количество, что значит, они служили разным целям или были предназначены для людей разного социального статуса. Кроме того, у одной двери была пристройка наподобие крыльца

212.В главном помещении найдено железное кольцо клятв, известное по письменным источникам, — на этом предмете приносили самые священные обеты

213.Объединение функций зала и «храма», по-видимому, стало нормой в период викингов, когда ранее обособленные «домашние часовни» слились с резиденциями знати

214.В своем пространном повествовании он также подробно описывает вечнозеленое дерево с большими раскидистыми ветвями, гадания по человеческим жертвоприношениям в священном колодце и священную рощу. Кроме того, Адам говорит о ритуальном календаре Уппсалы и природном «театре», окруженном «горами», где проводились обряды. Возможно, последнее относится к равнине, окруженной широким полукругом погребальных курганов, — не вполне горы, но тем не менее заметно возвышающиеся объекты местности

215.Девять каменных оснований в Гётави привлекают внимание еще к одному важному и часто встречающемуся аспекту мировоззрения викингов — священному числу. Число девять (и его квадратный корень три) неоднократно встречается в скандинавских мифах и преданиях. У морского божества Эгира и его жены Ран девять дочерей, духов волн. У Хеймдалля девять матерей. У великана Бауги девять трэллов. У прекрасной Менглёд девять служанок, а ее мать Гроа защищает ее девятью амулетами. У Одина восемнадцать заклинаний — дважды девять. У Тривальди, еще одного великана, убитого Тором, девять голов. Фрейр ждет свою возлюбленную, а позднее жену Герд девять ночей. Столько же времени Один висел на дереве, принеся самого себя в жертву, исходил потом между кострами в «Речах Гримнира» и ехал в Хель на Слейпнире. В Вальхолле каждую девятую ночь из большого золотого кольца Драупнир, источника богатства Одина, капают восемь новых колец (всего их становится девять). У княжны Лэгьярн из Муспельхейма есть сундук, который нужно закрыть на девять замков, один за другим. Список можно продолжать, и ту же картину мы наблюдаем в человеческом мире Мидгарда: по сведениям Адама Бременского, великие жертвоприношения в Уппсале длятся девять дней и проводятся каждые девять лет, при этом убивают по девять существ каждого вида. (Между прочим, оценивая правдивость текста Адама, можно поинтересоваться, каким образом ему удалось придумать эти подробности, так хорошо укладывающиеся в широкую картину, о которой он ничего не мог знать.) И конечно, есть еще девять миров и девять кругов Хель, которые находятся в девяти лигах под землей. А в конце всего, когда наступит Рагнарёк, смертельно раненный Тор сделает девять больших шагов навстречу смерти

216.Помимо культовых построек и святилищ, существует множество данных о ритуалах, которые проводили под открытым небом и в природных святилищах. Подношения совершали на болотах, в приливных зонах и других местах, связанных с водой. Оружие оставляли в реках или ручьях, часто на границах — этот обычай существовал также в заморских поселениях викингов. Кольца и другие дорогостоящие изделия из металла, напротив, бросали в стоячую воду, в озера и пруды, отдавая их живущим в глубине существам

217.В тех местах, которые не были ни землей, ни водой, но представляли собой своего рода переходное пространство «между тем и этим», викинги возводили особые постройки для жертвоприношений

218.Большинство из них убиты ударами по голове, в некоторых случаях даже неолитическими каменными топорами, изготовленными за тысячи лет до викингов. Очевидно, люди эпохи викингов находили их в полях так же, как сейчас их находят наши современники в сельской местности. Фольклор связывает их с богом Тором: викинги считали, что каменный топор отмечает место, где в землю ударила молния, и, возможно, приписывали древнему орудию особую силу, что делало его особенно мощным инструментом жертвоприношения

219.Болотные жертвоприношения были достаточно распространены и существовали в Скандинавии с позднего бронзового века и далее. Под воду отправляли оружие и части доспехов, изделия из драгоценных металлов, повозки и даже целые корабли. Тем самым люди эпохи викингов продолжали давнюю традицию, частью которой, что важно отметить, всегда были человеческие жертвоприношения. Некоторых людей явно ритуально убивали, чтобы они сопровождали других в смерти. Однако кровавые жертвоприношения могли совершать не только во время похорон, и человеческие останки довольно часто находят рядом с телами животных, предназначенных богам или другим сверхъестественным силам

220.Кроме того, на болотах ставили деревянные фигуры условно человеческой формы. Это могли быть идолы или, возможно, заместители живых людей (что-то вроде постоянного жертвоприношения). Некоторое количество таких предметов поднято из болот, в ряде случаев они очень большие, выше человеческого роста (что, вероятно, оправданно, если на самом деле это были боги). Их часто делали из стволов деревьев, выбранных за какие-то причудливые особенности естественного развития, напоминающие человеческую анатомию, — например, из ствола с выступающей ветвью могли сделать мужскую фигуру с огромным пенисом

221.Недавнее исследование останков животных с острова Фросен показало, что убийства проводили сезонно, особенно весной; это ясно указывает на то, что ритуалы могли быть частью vårblót — весеннего жертвоприношения. Некоторые кабаны (священное животное Фрейра) были выбраны из-за необычной длины и остроты клыков — здесь снова важную роль играла зрелищность

222.Также не случайно именно на этом месте христиане построили свою церковь (вероятно, они же срубили дерево) и даже возвели алтарь точно над пнем. Специалисты часто говорят о синкретической религии — слиянии разных традиций или верований, которое облегчает переход от одного к другому, — но найти археологические следы этого процесса удается крайне редко, а здесь обнаруженные материалы позволяют говорить скорее о насильственной апроприации. Очевидно, христиане не всегда напрямую разрушали духовные обычаи Севера и в некоторых случаях пытались убедить своих приверженцев в том, что они неосознанные (неправильно понявшие истину) предшественники новой веры и обращение требует лишь небольшого изменения привычек, а не полного отрицания своей сущности

223.Несмотря на то что они играли важнейшую роль в жизни и в представлениях скандинавов, им до сих пор не уделяли должного внимания. Эти особенные женщины и мужчины намного лучше окружающих были осведомлены о том, какими нитками сшит окружающий мир. Они знали, в каких местах аспекты реальности накладываются один на другой и где между ними возникают разрывы. Очевидно, по причине своей непохожести на обычных людей они были вытеснены на окраину общества, но именно там находили свою силу. Можно сказать, они в каком-то смысле перешагивали реки, разделяющие миры, и оставляли следы на обоих берегах

224.Разговоры со сверхъестественными силами велись посредством колдовства, а не культа. Много чернил было пролито в тщетных попытках классифицировать или дать определение скандинавской магии, но при этом всегда упускали из виду, что те, кто практиковал эту магию, скорее всего, никогда не пытались ее классифицировать, а значит, и нам вряд ли стоит это делать. В простейшем виде колдовство представляло собой средство или метод, набор приемов, которыми люди пытались повлиять на Иных или принудить их исполнять свою волю. В эпоху викингов этим занимались не официальные представители священства или королевской власти, а обычные люди из обычных соседских общин

225.Более полутораста лет назад была высказана до сих пор не утратившая актуальности гипотеза о характере таких магических практик, как сейд. Согласно этой гипотезе они, возможно, представляют собой самобытный скандинавский аналог того, что в других местах принято называть шаманизмом. В качестве доказательства ссылаются на путешествие души отдельно от тела, транс Одина и сексуальные ритуалы с использованием посоха, помогающие возвратить душу в «жилища свои, обличья свои»

226.Огненное погребение — один из самых распространенных в нашем времени стереотипов о викингах. Отправиться в вечность на горящей ладье — что и говорить, достойный способ уйти. Удивительно, но некоторых раннесредневековых скандинавов действительно хоронили именно так. Однако кроме этого, существовало еще множество других вариантов, и одна из отличительных особенностей погребального ритуала эпохи викингов заключается в том, что почти каждая могила уникальна в деталях

227.Массовые захоронения, связанные с битвами, казнями или эпидемиями, встречаются довольно редко, но самый редкий случай — это одновременное захоронение нескольких человек. Из них лишь единицы обнаружены в погребальных камерах, большинство найдено в ладьях. Смерть викингов не перестает нас удивлять

228.Часть повествования занимает попытка Снорри рационализировать дохристианских богов, особенно Одина, и изобразить их как выдающихся людей из далекого прошлого, которым народная молва позднее приписала божественные черты. Выходит довольно тошнотворная смесь, поскольку Снорри пытается втиснуть языческую веру в рамки христианской ментальности

229.Интересно отметить следующие моменты: все вещи, сожженные вместе с умершими, считаются их собственностью и отправляются вслед за ними в иной мир; вещи, захороненные без тел, также предназначены для использования после смерти и могут быть выбраны для этой цели еще при жизни, если человек хочет самостоятельно обустроить свое загробное существование; курганы предназначены только для особенных знатных людей (или знатных мужчин — трудно понять реальную степень андроцентричности этой формулировки); стоячие камни — для поминовения всех стоящих людей; и не со всеми умершими обращаются одинаково

230.Сжигать умерших — не самая простая задача, и вряд ли скорбящие родственники могли быстро решить ее подручными средствами. Здесь требовалась помощь специалиста: нужно было не только возвести погребальный костер из перекрестно уложенных бревен и разжечь его так, чтобы обеспечить оптимальную циркуляцию воздуха и стабильное горение, но и поддерживать пламя, и следить за телом покойного и другими отправленными в костер предметами. Умершего могли подготовить для погребального костра, даже удалить внутренности (археологи находят характерные следы вскрытия на фрагментах обожженных костей), что, вероятно, позволяло сделать финальный процесс не столь неприглядным

231.При раскопках остатков захоронений археологи могут увидеть, что человеческие кости извлекали, сортировали, очищали, иногда даже перемалывали. Обычно их хранили отдельно от останков животных, сожженных на том же костре (их тоже извлекали из мусора и обрабатывали), но иногда прах смешивали. Останки могли сложить в керамический сосуд, мешочек или шкатулку, собрать в небольшую кучку, просто разбросать прямо вокруг костра или закопать под ним и на том же месте поверх всего этого соорудить могилу

232.Все это поднимает еще один сложный вопрос. Мы знаем, что у значительной части населения не было могил, которые могли бы обнаружить археологи. К этому, однако, добавляется тот факт, что очень немногие из найденных нами кремационных захоронений содержат достаточное количество человеческих останков, сопоставимое с телом взрослого человека. В землю помещали лишь малую — иногда очень малую — часть сгоревшего тела. Современная профессиональная кремация превращает взрослого мужчину примерно в 7–8 литров пепла и костного материала (от взрослой женщины остается чуть меньше). В кремационных захоронениях эпохи викингов редко содержится больше литра останков. Никто не знает, что это значит. Возможно, похороны подразумевали разделение праха — часть для родных или присутствующих скорбящих, часть в землю, и так далее? Возможно, пепел хранили дома, хотя это вряд ли было широко распространенным обычаем — никаких постоянных признаков этого обнаружить не удалось. С точки зрения статистики вызывает озабоченность тот факт, что останки одного человека могли быть захоронены в нескольких местах, и это, так сказать, распределенное погребение было ошибочно зарегистрировано как несколько отдельных могил. Возможно, кремированных умерших отдавали окружающему миру, самому Мидгарду, — да, часть могли предать земле, а остальное развеять по воздуху и бросить в воду

233.Иногда встречаются небольшие кучки человеческих скелетных останков, по-видимому захороненные в ящиках, — возможно, разрозненные останки людей, погибших во время путешествия, доставленные домой к семье. Если это действительно так, это говорит о примечательном уважении именно к костям, в отличие от целого тела

234.Также из камней могли складывать разные фигуры, в первую очередь контуры кораблей самых разных размеров, начиная от 1–2 метров и заканчивая крупнейшим из найденных на сегодня 360-метровым сооружением в королевском захоронении в датском Еллинге. Иногда камни выбраны как будто случайно, но есть примеры, когда их явно тщательно рассортировали и выкладывали по размеру, чтобы воспроизвести изгиб борта корабля, — самые высокие камни при этом стоят на носу и на корме

235.Картинные камни на Готланде появились в начале периода Великого переселения народов и просуществовали до самого конца эпохи викингов. Их форма со временем менялась — если поначалу это были низкие прямоугольные тумбы, то в X–XI веках они уже выглядели как массивные стелы высотой до 4 метров. От рунических камней на материке их отличает общее отсутствие надписей (хотя ближе к концу начали появляться и они), но прежде всего тот факт, что их поверхность покрыта резными изображениями — отсюда название

236.Камни Готланда, по сути, выполняли ту же задачу, что их аналоги на материке, с той разницей, что здесь задействован не текстовый, а визуальный способ передачи информации. На шведских рунических камнях рисунки и цвет служили только для украшения, а основную суть передавали надписи и способ их расположения (важные имена или слова сразу привлекали взгляд, и, возможно, были дополнительно выделены разными цветами). Картинные же камни рассказывали историю в картинках

237.Поскольку эти камни ставили в память об умерших, каждое следующее поколение памятников не только доказывало многолетнюю связь живущих здесь людей с этой землей, но и собирало воедино историю рода, фактически создавая одну за другой главы династической саги. Добавим последний штрих: камни такого типа имели характерный контур в форме замочной скважины, возможно символизирующий дверь (сравните их с порталами более поздних деревянных зданий) и служивший входом… в какое-то иное место

238.Почти на всех картинных камнях эпохи викингов, к какому бы типу они ни относились, имеется отдельный крупный мотив в виде идущего под парусом корабля. Часто корабль изображен во всех подробностях вместе с командой, носовой фигурой и даже рисунком на парусе. На камнях панельного типа корабль занимает нижнюю половину, а полосы с историями расположены над ним. На камнях с обманчиво бессистемными рисунками он может находиться в любом месте, но всегда хорошо заметен. Пытаясь понять значение корабля, стоит отметить, что на острове Готланд, который был в буквальном смысле центром балтийской торговли и точкой пересечения множества морских путей, нет ни одного ладейного захоронения. Что, если картинные камни — это в некотором смысле нарисованные ладейные захоронения, выполняющие те же ритуальные функции, но не через предметы, а через их изображения? Ладейные захоронения на материке, по-видимому, предназначались только для умерших самого высокого ранга, — разумно предположить, что так же обстоит дело и с картинными камнями. Но это еще не все. Если считать камни с изображенными в центре кораблями символическими ладейными захоронениями, то, возможно, некоторые более мелкие надгробные памятники на острове аналогичным образом представляли захоронения в повозках — еще одну категорию погребальных обрядов, не встречающуюся на Готланде. Наглядный пример мы находим в погребальном памятнике Айликн, жены Ликнатра из Ардре. Стенки контейнера, предположительно предназначенного для ее костей или праха, образованы четырьмя камнями, каждый из которых имеет характерную прямоугольную форму с приподнятым верхним краем — точно такие же очертания у повозок, изображенных на других готландских картинных камнях, например из прихода Грётлингбо. Если повозка служила статусным погребальным контейнером для состоятельных женщин в материковой части Скандинавии, ее подобие могло выполнять аналогичную функцию на Готланде

239.На Аландских островах между Швецией и Финляндией захоронение пепла умерших сопровождалось уникальным обрядом: на керамическую урну с человеческими останками клали миниатюрную медвежью или бобровую лапу. Этот обряд встречается только на Аландских островах и в некоторых скоплениях могил на реках Волга и Клязьма в России — предположительно, захоронениях странствующих аландцев. Таким образом, викинги приносили свои погребальные ритуалы с собой за пределы Скандинавии, создавая диаспору умерших

240.Размеры и пышность этих захоронений, усилия, необходимые для их сооружения (особенно зимой, когда приходилось копать замерзшую землю), а также качество одежды и предметов, захороненных внутри вместе с покойными, — все это говорит о том, что погребальные камеры были местом упокоения богатых или привилегированных людей. Почти всегда такие погребения находят в земле, кроме того, в них обычно прослеживаются признаки гораздо более широких культурных контактов, чем в большинстве других могил: часто в погребальных камерах находят предметы и аксессуары костюма, привезенные издалека

241.Чаще всего в сидячем положении в погребальных камерах похоронены женщины. Иногда люди сидят на палубах закопанных кораблей. Сидящий покойник сохранял инициативу, способность к действию. Например, в подобных захоронениях в Бирке умершие женщины, где бы ни находилась их могила, были повернуты лицом к поселению, предположительно, в сторону своего дома. Мертвец из «Саги о Ньяле» пел песни, сидя в своем кресле

242.Хотя в его записке много отрывков, представляющих почти антропологический интерес, и ибн Фадлан проявляет себя как внимательный и любопытный наблюдатель, сегодня этот текст известен главным образом в связи с описанием группы людей, встреченных им в торговом поселении булгар недалеко от современной Казани. Он называл их аль-Руссия, в английской литературе их обычно называют «русы», а мы знаем их как скандинавских купцов, которые вели торговлю на евразийских реках, — другими словами, это были викинги в их восточном проявлении. В 1883 году текст ибн Фадлана даже вдохновил польского художника Генриха Семирадского на создание впечатляющего живописного полотна, которым восхищались в европейских салонах. В сочетании с волнующими сагами (которые тогда более или менее принимали за чистую монету) это способствовало возникновению господствовавшего в конце XIX и начале XX века романтизированного взгляда на эпоху викингов. Первое, что он заметил: подготовка к похоронам была настолько сложной, что на нее ушло целых десять дней после смерти вождя. Все это время его тело находилось во временной могиле с временным погребальным инвентарем, в том числе едой, напитками и музыкальным инструментом. Возникает настойчивое подозрение, что все это должно было скрасить ему время в ожидании заключительных похорон и что покойный был каким-то образом осведомлен о происходящем. В эти же десять дней в лагере русов происходили непрерывные гулянья с музыкой, распутством и безудержным пьянством — почти все члены отряда были постоянно пьяны. Когда приготовления только начались, рабов умершего собрали и спросили, кто из них добровольно согласится последовать за господином. Вперед выступила одна девушка — судя по арабскому тексту, возрастом около пятнадцати-семнадцати лет. Далее эту рабыню называют невестой мертвеца, одевают в красивую одежду и украшения и приставляют к ней собственных служанок (дочерей Ангела смерти). Все десять дней до погребения она пьет и пирует, а также совокупляется со многими мужчинами в лагере, особенно с родственниками покойного. На десятый день корабль затаскивают на погребальный костер, который описывается как конструкция из бревен наподобие помоста (ибн Фадлан замечает, что она выглядит почти как дом — то есть, по-видимому, солидных размеров). На палубе устанавливают деревянную комнатку или кабину, а внутри устраивают кровать, покрытую византийской золотой парчой. Мертвеца вынимают — его тело почернело, но не пахнет, — одевают в погребальную одежду и доставляют на корабль. Там его усаживают на кровать и подпирают в таком положении подушками. Дальше в несколько приемов на борт переносят его имущество (ибн Фадлан прямо указывает, что это именно вещи, принадлежащие покойному), а вокруг трупа раскладывают разнообразные яства, напитки и травы. Перед тем как девушка-рабыня взойдет на корабль, мужчины поднимают ее высоко вверх, чтобы она посмотрела на странную вещь — специально построенный, отдельно стоящий под открытым небом дверной косяк. Она последовательно называет три представших ей видения о загробном мире и его обитателях: она будто бы видит рай, красивый и зеленый, словно сад, потом своих умерших родственников, которые уже ждут ее, и, наконец, мертвого хозяина, который зовет ее к себе. Затем дочери Ангела смерти снимают с нее украшения. После этого девушка идет на палубу корабля, шагая по поднятым ладоням мужчин, с которыми она ранее совокуплялась. Она поет, прощаясь со своими подругами-рабынями, затем ее заставляют быстро выпить два бокала крепкого алкоголя. Она начинает колебаться, кажется, пытается лечь и не хочет входить в кабину. Когда ее заталкивают внутрь (Ангел смерти при этом хватает ее за голову), девушка начинает кричать, но ее крики заглушают мужчины, ожидающие на палубе, — они бьют по щитам деревяшками, «которые принесли для этого». Затем девушку кладут на кровать рядом с десятидневным трупом вождя, и шестеро родственников умершего насилуют ее. После этого, пока четверо мужчин держат ее за руки и за ноги, двое других душат ее скрученной тканью. В то же время Ангел смерти несколько раз наносит ей удары ножом между ребрами «в одно место за другим». После того как живые покидают корабль, обнаженный мужчина, пятясь спиной вперед, обходит корабль по кругу и поджигает костер. При этом он отворачивает лицо и прикрывает анус пальцами (таким образом, все отверстия его тела либо направлены в сторону от корабля, либо защищены). Когда огонь, раздутый поднявшимся ветром, охватывает корабль и тех, кто на нем остался, русы одобрительно отмечают, как высоко дым поднимается в небо, — это значит, что их «господин» доволен. Когда пепел остывает, над остатками костра возводят курган, а наверху устанавливают березовый столб, на котором вырезают имя покойного и имя его короля. После этого русы уходят

243.Также в Осеберге были найдены сложенные аккуратной стопкой подушки, между которыми загадочным образом было вложено по одному семечку каннабиса

244.Некоторые сожжения, по-видимому, превосходили размахом все остальные: в Миклебосте в Норвегии был сожжен огромный военный корабль с пятьюдесятью четырьмя щитами, а их хозяева затем были тщательно собраны из пепла и разложены в отдельные сосуды. Это была квинтэссенция «похорон викингов»

245.Завершение ритуалов также может нам кое о чем рассказать. В конце описанных ибн Фадланом десятидневных похорон главным действующим лицом, по-видимому, становится обнаженный мужчина, единственный, кто приближается к костру, принимая при этом всевозможные меры предосторожности. Судя по его поведению, внутри корабля есть нечто способное к действию, и он старается защитить все отверстия своего тела, так как считает, что это нечто может двигаться. В тот момент, когда он зажигает погребальный костер, опасность, очевидно, исчезает — после этого все подходят, чтобы тоже бросить в пламя горящий факел

246.Затем погребальную камеру запечатали, забив вход досками и, кажется, хватая для этого любой оказавшийся под рукой кусок дерева. Доски прибивали поперек как попало, стараясь как можно скорее закрыть вход в помещение, где лежал умерший. Гвозди забивали так поспешно, что мы можем видеть вмятины в дереве, оставшиеся там, где промахивались молотком, и согнутые гвозди со сломанными шляпками. Зачем нужна была такая спешка? Может быть, они чего-то боялись — так же, как разжигавший костер мужчина у ибн Фадлана? Некоторые другие подробности обрядового поведения, которые мы находим в его рассказе, также совпадают с археологическими материалами и данными древнескандинавских текстов. Например, у скандинавов, судя по всему, были профессиональные плакальщицы, наподобие тех, которых можно встретить в более известных античных источниках

247.Чтобы стать предком, недостаточно было просто умереть — требовалось отличиться в каком-то положительном смысле, по сути, быть избранным в качестве достойного примера не только для живых, но, как ни странно, и для мертвых. Предки были хранителями традиций, всех тех обычаев, которые викинги так высоко ценили и которые были для них ближайшим аналогом религии. Предки были нравственными судьями. Важно отметить: поскольку предки были напрямую связаны с отдельными людьми и с семьями, они жили в доме или рядом, в своих курганах. Таким образом, предки открывали гораздо более личный канал общения с иными мирами, чем высшие существа — боги и богини. Легко понять, почему люди считали эти отношения важными и старались их поддерживать

248.Как человек становился предком? Возможно, это зависело от сложности похоронного обряда. В таком случае почести, с которыми провожали мертвых, отражали процесс их закрепления в своеобразном местном пантеоне предков. Но даже если так, не все предки были равны, и социальное расслоение касалось умерших ровно в той же степени, что и живых. Важно отметить, что в очень многих поэтических и прозаических произведениях говорится о человеческих героях, сохраняющих свой статус и после смерти (об этом же упоминает Адам Бременский)

249.Вспомните финал «Гамлета»: как выглядит сцена после смерти датчанина? Поскольку это трагедия Шекспира, мы видим несколько мертвых тел, но их сопровождают материальные артефакты — одежда, оружие и другой реквизит, сценические декорации. Это сложная среда, если рассматривать ее как археологический памятник, — и именно в этом заключается моя мысль. Что, если сложные, изобилующие деталями композиции в могилах на самом деле представляют финальную сцену пьесы? Мертвые люди, убитые животные, множество предметов и даже корабли и другой транспорт лежат там, где остались, сыграв свою роль в драме похорон. Возвращаясь к «Гамлету» — сцена перед занавесом достаточно сложна, но не будем забывать, что ей предшествовала целая пьеса. Как насчет актеров, отсутствующих в финале, но сыгравших в драме главные роли? Как насчет смены декораций, многочасовых диалогов, актерской игры, исторического фона, затронутых в пьесе глубоких тем и даже юмора, оттеняющего общую мрачность сюжета? Мы снова можем вспомнить ибн Фадлана и десять дней приготовлений перед похоронами: что они делали там на самом деле? И если каждые похороны были историей или спектаклем, то о чем говорит связь между отдельными похоронами? Мы наблюдаем эту связь в династических историях на картинных камнях с Готланда. Нечто подобное могло существовать в материковой Скандинавии, только не в визуальной, а в материальной форме. Например, на кладбище Гаузель в Рогаланде (Норвегия) внешне совершенно непохожие могилы (женщина, захороненная в гробу, мужчина, захороненный в лодке, и так далее) на самом деле имеют общие внутренние элементы (в упомянутом случае в каждой могиле лежала отрубленная лошадиная голова в уздечке). Я называю это погребальным мотивом, еще один ученый назвал это погребальным цитированием, но, так или иначе, речь идет о преемственности идей, повторяющихся в разных захоронениях, совершенных в разное время

250.Продолжая развивать идею материализованных нарративов, встроенных в общую картину погребения, можно предположить, что эти истории были связаны с отдельными социальными группами, например семьями или кланами. У представителей высших слоев общества были скорее персонализированные похороны, так сказать, полное ладейное захоронение. Возможно, целью подобных представлений было рассказать о деяниях недавно умерших и тем самым включить их в более обширную картину, вписать их в родовую сагу

251.В некоторых ладейных захоронениях расположение предметов соответствует относительному расположению функциональных помещений в высоком зале — кухонные принадлежности с одной стороны, место правителя в центре, спальня напротив и так далее. Возможно, корабли тоже рассматривали как жилища или залы умерших? В этой интерпретации важно то, что умершие оставались в кургане, направляя свою духовную силу на защиту и служение своему сообществу — что прямо противоречит идее смерти как путешествия. Впрочем, могло быть и так, что какая-то часть умершего отправлялась путешествовать, а какая-то оставалась — возможно, именно с этим связана «пропажа» значительной части человеческих останков в кремационных захоронениях

252.Можно также представить, как выглядел процесс разложения в открытой могиле. Возможно, именно с этим связана ситуация, когда на палубу внезапно в беспорядке набросали множество разных предметов, а кабину с лихорадочной быстротой заколотили досками

253.Предметы, слишком ценные для того, чтобы действительно оставлять их в земле, формально закапывали во время похорон, но позднее незаметно извлекали, в то время как общество соглашалось смотреть в другую сторону. Также не исключено, что ограбление и осквернение могил было осознанным агрессивным актом в контексте наследственной вражды или, если смотреть шире, династических войн. Именно так были вскрыты ладейные захоронения в Норвегии — проведенная недавно датировка лопат, которыми прорыли ходы в курган, показывает, что это произошло в период правления Харальда Синезубого — датского короля, известного своей агрессивной политикой и имевшего виды на Норвегию. Возможно, он выбрал мишенью предков своих противников, чтобы ослабить их власть и подорвать связь с землей, оскорбив честь их рода

254.Например, иногда у похороненных людей и даже у сопровождающих их лошадей на ноги надеты подошвы (подковы) с шипами. Что это означает: похороны происходили зимой или мертвые должны были отправиться в какое-то холодное место? В письменных источниках упоминаются специальные «башмаки Хель», помогавшие мертвым быстрее пройти свой путь — возможно, это были как раз они? В ладейном захоронении из Скара на острове Сандей (Оркнейские острова) было найдено тело мужчины со сломанными ногами, перевернутыми пятками вперед. Что это значило — ему хотели помешать следовать за другими в загробный мир или не дать ему вернуться и досаждать живым?

255.Если в погребении присутствуют транспортные средства, особенно корабли, исследователи нередко делают вывод, что смерть рассматривали как путешествие и что умерший должен был отправиться на корабле, в повозке или на санях в загробный мир. Возможно, так и было, — а может быть, это просто было исключительно дорогое имущество умерших (или их живых родственников), ничем не отличающееся от остальных артефактов

256.Возьмем всего один, уже знакомый нам пример: один из русов на похоронах, свидетелем которых стал ибн Фадлан, прямо говорит ему, что мертвых сжигают (а не хоронят), чтобы они могли немедленно попасть в рай, и что их господин позаботился об этом, послав сильный ветер

257.В божественных владениях Асгарда было два главных места сбора умерших: Вальхолл и Сессрумнир. Последний принадлежал Фрейе и стоял на поле Фолькванг. В стихах и поздних текстах ясно сказано, что и то и другое место предназначалось для павших воинов — половина уходила к Одину, половина к Фрейе. Сессрумнир — Вмещающий много сидений — был, по словам Снорри, «большим и прекрасным», и, судя по всему, во многом напоминал Вальхолл. В Младшей Эдде Снорри даже называет богиню Вальфрейя — «Фрейя убитых», по аналогии с валькириями. Это согласуется с отрывком из эддической поэмы «Речи Гримнира», где Один прямо говорит, что Фрейя каждый день выбирает половину убитых, причем она делает это первой, в то время как ему достается вторая половина

258.В Вальхолле 540 дверей (столько же в чертогах Тора), и, когда наступит Рагнарёк, из каждой двери выйдет восемь сотен эйнхериев, чтобы сразиться в битве. Высказывались предположения, что этот образ, возможно, возник под влиянием смутных воспоминаний о римском Колизее — грандиозном сооружении ошеломляющих размеров с множеством арок, внутри которых разыгрывался бесконечный спектакль воинских поединков. Сейчас эта идея уже не пользуется в научных кругах былой популярностью, но, возможно, в ней все же что-то есть — подражание римским образцам было на Севере привычным явлением

259.На самом деле в ранних источниках нет никаких сведений о том, что Хель был неприятным местом — более того, не было никакой связи между тем, куда человек отправится после смерти, и его прижизненными поступками (за исключением подвигов на поле боя). Не стоит забывать о том, что даже светлейший бог Бальдр отправляется в Хель после того, как его убивает его брат Хёд. И даже Эгиль Скаллагримссон — герой саги, типичный викинг, воин-поэт и образцовый почитатель Одина — сам говорит, что Хель ожидает его «на исходе старости». В ранних стихах говорится, что умирающие мужчины попадают в «объятия Хель». Есть много оснований полагать, что туда отправлялись очень многие люди, что они в целом были к этому готовы и мысль об этом совершенно их не расстраивала

260.Возможно, Фрейя приветствовала в своих чертогах и женщин-эйнхерий, прибывающих к ней в повозках, остатки которых мы находим в курганах?

261.Отдельная загробная жизнь ожидала тех, кто погиб в море. Все утонувшие попадали в сети морской богини Ран, жены повелителя океана Эгира. Вероятно, их безымянный подводный чертог в каком-то смысле был морским аналогом Вальхолла или Хель (хотя неизвестно, была ли смерть на суше обязательным условием для попадания туда — например, как быть с великими воинами, погибшими в морском сражении?)

262.Наконец, в исландских сагах есть эпизоды, рассказывающие о загробной жизни на земле — в Мидгарде есть вполне реальные места, где пребывают некоторые умершие (помимо того, что они «живут» в своих могилах). Это почти всегда горы или холмы странной формы, скопления камней, неожиданно возникающие на плоских равнинах, и тому подобные объекты. Обычно в их названии так или иначе присутствует слово Helgafell («Священная гора»), В Исландии несколько таких мест можно посетить и сегодня. Каждое из них связано с определенным районом, часто также с влиятельными местными кланами. По сути, священные горы представляют собой нечто вроде семейных усыпальниц, где пересекаются два уже знакомых нам понятия: тесной связи людей с землей, на которой они живут, и места, куда можно отправиться после смерти

263.Хотя некоторые из этих мест кажутся вполне привлекательными, в целом загробная жизнь у скандинавов никак не соотносилась с понятием воздаяния. В сознании викингов или в поступках их богов трудно обнаружить какую-либо нравственную систему. Кто угодно мог утонуть, и далеко не каждый совершал подвиги на поле битвы, — и все же обитатели чертогов Хель и Эгира в конце концов, в час гибели всего сущего, должны были сражаться на стороне зла

264.Международные контакты и взаимодействия с давних пор составляли часть этого культурного пакета. На самом деле появление викингов не было для жителей других стран полной неожиданностью — на горизонте Северного моря вовсе не возникли из ниоткуда незнакомые варварские паруса. Жертвы скандинавов много раз встречали их раньше, но как торговцев, а не как грабителей. Неожиданным было насилие, а не сам факт встречи

265.В VIII веке конфликты, повсеместно распространившиеся в мелких королевствах Скандинавии ближе к концу железного века, окончательно дестабилизировали ситуацию, особенно вдоль норвежского побережья. Напряжение возросло до такой степени, что для его разрешения потребовалась более обширная сцена. Нетрудно увидеть, какую выгоду приносили поиски богатств за западными морями — эти походы можно было использовать для расширения дружины, привлекая людей обещанием награды. Свою роль играли экономические стимулы: норвежские морские конунги и их собратья из Дании и балтийской Швеции преследовали собственные коммерческие интересы и, обращая взгляды на запад и на восток, видели возможность расширения активной внешней торговли. К этому следует добавить социальное давление: практика многоженства привела к появлению непривилегированного класса молодых людей, не имеющих никаких прав на законное наследство и минимальные перспективы вступления в брак. Но одно-два лета, проведенные в разбойных морских походах, давали им массу возможностей изменить качество жизни. Наконец, было еще традиционное скандинавское мировоззрение и его воинственный аспект, выразившийся в нападении на христианские культуры, которые, в свою очередь, тоже вполне серьезно стремились к его уничтожению

266.Однако самые ранние доказательства набегов викингов мы находим вовсе не в текстовых, а в археологических источниках. И, что особенно важно, они не только на 40 лет опережают нападение на Линдисфарн, но и происходят не с запада и Британских островов, а с востока — с Балтийского моря

267.Этот вывод следует повторить еще раз: набеги викингов (набеги в самом прямом и буквальном смысле этого слова) изначально были нацелены не на запад, а на восток. Глядя под определенным углом, их можно расценивать как внутреннюю активность, развернувшуюся (воспользуемся анахроничным термином, который, однако, прекрасно отражает суть) в скандинавских территориальных водах. Вот почему даже в более поздний период встречаются рунические камни, говорящие о защите от викингов: они были хищниками с равными возможностями

268.Если изначальное стремление на восток вполне понятно, то в равной степени понятно и то, что целью дальних морских плаваний, ознаменовавших, если можно так выразиться, выход викингов за пределы своей культурной зоны комфорта, был именно запад (Британские острова) и юго-запад — Франкия (территория современных Франции и Нидерландов)

269....Алкуин имел в виду не просто контакт, а агрессивное вторжение со стороны моря. Алкуина и его современников поразило то, что их скандинавские друзья пришли с оружием, а не с товарами на продажу. Именно это стало настоящим переломным моментом в развитии феномена викингов, с этих пор развернувшихся к остальным своей агрессивной стороной. В письме к епископу Линдисфарна Хигбальду Алкуин вызвался провести переговоры о возвращении захваченных в монастыре заложников, и это снова дает основания предположить, что у него была какая-то возможность связаться с похитителями, то есть он, вероятно, знал их. Викинги вернулись в следующем году, уже хорошо понимая, что им нужно: своей целью они выбрали обособленные, незащищенные, но очень богатые монастырские обители. Вероятно, они успели достаточно изучить их во время своих торговых плаваний, поскольку рынки иногда устраивали рядом с монастырями. Нетрудно представить ошеломление скандинавов, которым довелось побывать в монастырской церкви: внутри непримечательной постройки, за которой присматривали слабосильные на вид мужчины с нелепыми стрижками, скрывались золото, серебро и прочие несметные богатства. Поэтому вопрос о мотивации здесь не стоял. На этот раз пострадали еще два близко расположенных друг к другу нортумбрийских монастыря, Монквермут и Ярроу. Во время налета один из предводителей викингов был убит, затем несколько кораблей потерпели крушение из-за непогоды, и часть команды смыло за борт, а когда уцелевшие выбрались на берег, их перебили местные жители. Даже в те ранние времена агрессия в набегах не всегда была строго односторонней

270.Столетия до начала эпохи викингов ознаменовались подъемом так называемых мариторий — разновидности государства, опирающегося на территориальный контроль и амбиции мелких князей, новые формы рынка и тесную взаимосвязь всего этого с морем. Именно в этих своеобразных политических единицах и основах их устройства нам следует искать причины набегов

271.В «Анналах королевства франков», одной из официальных придворных летописей империи Карла Великого, рассказывается, как в 808 году датский король Годфред совершил набег на славянские территории на востоке, где разрушил торговое поселение Рерик (современный Гросс-Штремкендорф на севере Германии). Связанный в то время с франками и служивший своего рода свободным портом, Рерик был, по сути, западнославянским Рибе, и, очевидно, Годфред оценил его потенциал

272.Итак, ранние рынки служили связующим звеном в цепочке торгового обмена и стыковочными портами зарубежных контактов. В VII веке и первых десятилетиях VIII века вектор этих контактов был преимущественно направлен в Скандинавию извне — северные купцы не выезжали со своими товарами в другие страны. Ситуация изменилась в середине VIII века: жители Севера начали перемещаться туда, где происходил обмен, и пытаться взять его под контроль. Это стало одним из ключевых факторов сингулярности эпохи викингов: обороты экономического двигателя вырабатывали мощность набегов

273.На южном берегу Балтийского моря начиная примерно с середины VII века обнаружены признаки активности славян между реками Одер и Висла. Здесь были созданы поселения, напоминающие эмпории Северного моря, возникали крупные рынки, такие как Рерик, сыгравший невольную роль в развитии Хедебю, и множество мелких рынков. На побережье Северной Германии и Польши археологи обнаружили около 15 торговых площадок — в каждом из этих мест к VIII веку появляются следы присутствия скандинавов. Характерной особенностью этих западнославянских центров были постройки земляночного типа, организованные по тому же принципу, что в скандинавских эмпориях, но с местным колоритом

274.Важнейшей коммерческой инициативой скандинавов в Прибалтике в VIII веке было решение двинуться на восток — самый дальний восток — через Финский залив на территорию, сегодня принадлежащую России. Несомненно, культурные и торговые контакты с этим регионом существовали и раньше, и эти земли отнюдь не были для скандинавов terra incognita

275.Первые следы заселения Ладоги относятся к 753 году — установить дату с такой точностью удалось по анализу годовых колец на бревнах первых деревянных построек, сохранившихся во влажных культурных слоях. Дата основания примерно совпадает с появлением других эмпориев, и здесь заметно такое же соотношение общественных, торговых и правящих сил. К концу столетия поселение уверенно процветало. Построенная вдоль Волхова в месте впадения небольшого притока, Ладога располагалась на обоих берегах и отличалась строго линейной планировкой. Центр поселения находился там, где сливались два потока, и был застроен квадратными бревенчатыми сооружениями, типичными для славянских народов, и прямоугольными длинными домами скандинавского типа. Здесь с самого начала сформировалась пестрая этническая компания: на неуклонно расширяющийся рынок стекались славяне, скандинавы, финны, балты и даже саамы, а также некоторые другие народы

276.Берега реки за пределами основного поселения и раскинувшегося за ним поля были заняты кладбищами, очевидно поделенными на этнические участки, с характерными для разных жителей Ладоги типами захоронений. Со временем различия в погребениях становились менее выраженными, как, без сомнения, стирались они и в жизни здешних людей, но, похоже, именно скандинавы изначально основали здесь рынок и с самого начала занимали на нем господствующее положение

277.Представьте, сколько исполненных радужных надежд скандинавских простаков отправлялись на восточные реки, чтобы обеспечить свое будущее, и попадали в распростертые цепкие объятия дельцов Ладоги. Нужны припасы? Подходи сюда. Промочить горло? Конечно, приятель. Нечем заплатить? Что ж, удача дама капризная, но, к счастью, мы можем дать тебе в долг, и на лучших условиях. Ладожане — ваши новые друзья, хлопок по спине, поднесенная кружка эля — и еще три на столе, какая щедрость! — но их глаза никогда не улыбаются. Вы скрепляете сделку рукопожатием, а потом этот здоровенный славянин загораживает выход. Пожалуй, здесь человеку было особенно легко исчезнуть без следа, по собственной воле или нет, и вокруг поселения наверняка было немало безымянных могил

278.Валютой этих обменов были меха, серебро и рабы — триада, не меняющаяся веками

279.Набеги и торговля были, можно сказать, двумя сторонами одной монеты — двумя различными выражениями одного и того же явления: стремления к власти и консолидации власти, выраженного в приобретении и перераспределении движимого богатства. Экспансионистские амбиции королей Швеции привели к появлению таких мест, как Ладога, — но вместе с тем и к таким событиям, как трагическое окончание королевского (по всей видимости) морского похода и появление корабельных могил в Салме

280.Во внутренних районах на плодородных землях насчитывалось более тридцати поместий и крупных имений — по сути, усадеб вельмож — с аграрным натуральным хозяйством, опирающимся на доступные ресурсы. Примерно такую же модель расселения и политическую структуру мы наблюдаем во всей остальной Скандинавии. Но кроме этого, еще была береговая знать, владевшая десятком поместий на побережье и ближних островах и, очевидно, стремившаяся взять под контроль движение морского транспорта вдоль берега. Последнее было новым явлением в Скандинавии позднего железного века

281.В 1930-х годах по данным письменных источников был составлен полный список личных имен морских конунгов и в нем выделены имена, относящиеся к IX веку и ранее. Работа имеет огромное значение для понимания того, кем были эти люди. По словам составителя, их имена представляют собой «исторические картины в миниатюре» — эти красноречивые прозвища вряд ли подошли бы королям из поздних саг, но вполне годились для неистовых предводителей дружин. Мы почти видим их, сходящих со страниц: Ати — Корабельный товарищ, Бейти — Мореход, Эккилл — Тот, кто плавает в одиночестве, Гейтир — Козел, Гестил — Маленький гость, Яльк — Вопящий, Мисинг — Мышь, Мевилл — Чайка, Роккви — Тот, кто плывет в сумерках — и еще семнадцать человек. Это пиратские имена. На ум невольно приходят Эдвард Тич, Черная Борода, Джек Рэкхем и им подобные, и это вполне обоснованная аналогия. Важно то, что это действительно имена викингов, в прямом смысле их настоящие имена

282.Владения морских конунгов представляли собой настоящие маритории, заключавшие в себе целое сообщество, культурно ориентированное на океан. Что особенно важно, их главной опорой было не право распоряжения землей — за исключением той земли, которая нужна для снабжения главных поместий всем необходимым. Такие места, как Авальдснес, были воинскими поместьями, базами морских военных вождей. Прилегающие внутренние районы обеспечивали их пропитанием, а также сырьем для оснащения и обслуживания кораблей. В близлежащих крестьянских хозяйствах набирали людей для экстренной обороны поместья или в корабельную команду

283.Величайшим из морских конунгов был Харальд Прекрасноволосый, человек, сделавший попытку объединить Норвегию в IX веке и положивший начало процессу формирования государства, завершившемуся двести лет спустя. Авальдснес был одним из его поместий. Примечательно, что в начале своего пути морского конунга Харальд носил другое имя — Люфа (Косматый), еще один пример пиратской клички главаря банды, позднее превратившейся в королевское прозвище

284.Укрепление власти морских конунгов позволило им взять под охрану морские пути вдоль норвежского побережья, обезопасить перевозку грузов и наладить бесперебойную (и контролируемую) торговлю. Возможно, их влияние распространилось даже дальше. В Ругаланне дворы тингов, по-видимому, исчезают как раз в тот период, который ознаменовался укреплением власти морских конунгов. Если права народных собраний действительно перешли лично к королю, это был драматичный пример присвоения власти, по-видимому вызвавший широкий отклик у населения. Именно поэтому были оставлены места собраний, которые до этого служили многим поколениям жителей общины. Исландские родовые саги живо описывают возмущение многих норвежцев, недовольных новыми порядками и тем, что король сосредоточивал в своих руках все больше власти, отбирая ее у свободных земледельцев. В ретроспективной (и, безусловно, предвзятой) истории, рассказанной средневековыми авторами саг, именно эти независимые землевладельцы решили основать новую колонию на островах Северной Атлантики и создали республику свободных земледельцев, которая впоследствии стала Исландией

285.Нет никаких поводов сомневаться в том, что скандинавы были весьма искусны в морской навигации и их корабли действительно были заметно лучше, чем у соседних культур Северо-Западной Европы, но морские путешествия были известны людям уже много веков, и пиратство и морские военные походы тоже вряд ли можно назвать уникальным изобретением викингов. Корабли и морская мощь составляли основу активности викингов, но взятые отдельно, они не могут объяснить причины этой активности и выбор времени для нее. Кроме этого, есть экологическая теория, согласно которой общее потепление климата внезапно сделало более перспективным и привлекательным вторжение в ранее непригодные для жизни области, такие как Северная Атлантика. Как утверждают, это привело к тому, что скандинавы в своих плаваниях не только совершали набеги, но и основывали новые поселения. Однако широко обсуждаемый средневековый климатический оптимум наступил через целых сто лет после начала набегов, возможно даже позднее. К тому времени, как средняя температура начала подниматься, Исландия и Гренландия уже были заселены

286.Власть в зальных культурах Скандинавии отличалась агрессивностью и склонностью к междоусобной борьбе. Некоторые рассматривают появление морских конунгов на норвежском побережье как квинтэссенцию хищнических аспектов этого общества. По мере того как власть морских конунгов в регионе усиливалась, они, вероятно, выступали в качестве гарантов общей безопасности и, таким образом, постепенно сокращали возможности для «внутренних» набегов в Норвегии. Разбойники, лишившиеся перспективы грабить у себя дома, вынужденно обратили взоры за границу, и так было положено начало знаменитым нападениям на Британские острова

287.Я считаю, что мы можем, наоборот, с полным правом рассматривать морских конунгов как фактических инициаторов западных набегов и что викинги были полностью интегрированной частью их базы власти; в сущности, разница между ними была почти незаметна

288.В то время, пока конунги и викинги активно искали возможности обогащения за пределами Скандинавии, люди, в чью сторону они смотрели, переживали период беспрецедентной уязвимости. Местная оборона в небольших поселениях Англии и Франкии была плохо организована и совершенно не готова к стремительным атакам. На государственном уровне и Франкское государство, и английские королевства были либо на грани гражданской войны, либо просто не в состоянии достаточно быстро отреагировать на нападение извне. Однако этот процесс был обоюдным. Несмотря на то что традиционно принято уделять внимание агрессии викингов, на протяжении большей части этого периода народы Южной Скандинавии почти постоянно ощущали угрозу со стороны своих христианских соседей

289.Скандинавские военные походы почти всегда не только преследовали очевидные корыстные цели, но и несли в себе превентивно-оборонительный элемент

290.Набеги, торговля и захваты земель, которые вскоре станут привычными составляющими приключений скандинавов на западе, уже были опробованы в Балтике — «Восточном море» скандинавского мира

291....мы должны отказаться от мысли, будто викингов толкала в набеги спонтанность, якобы обусловленная особенностями их «характера». Любые подобные акции требуют тщательного планирования ресурсов, продуманной логистики и подготовленных участников. В частности, это предполагает, что команда корабля будет освобождена от обычных домашних дел и другие люди возьмут на себя эти обязанности в отсутствие первых. Следует также учитывать значительные расходы и трудности чисто технического характера, а также постоянно маячившую на дальнем горизонте перспективу жестокой схватки

292.Целью набегов был не только захват добычи. Они также давали возможность покрыть себя славой, проявить доблесть, совершить подвиг на глазах у всех — словом, получить все то, что так высоко ценилось в культуре викингов. Как заметил один ученый, «акт добычи серебра был не менее важен, чем само серебро». Воинственный менталитет и глубоко укоренившийся милитаризм новой знати вкупе с фаталистическими представлениями о предопределенности судьбы способствовали формированию особого мировоззрения, которое придавало нападениям викингов особый яростный пыл, превращая их почти в священную войну. Впрочем, возможно, в каком-то смысле это и была священная война, особенно если рассматривать набеги в контексте экспансионистских амбиций христианских миссионеров конца VIII века, побудивших новую знать в качестве ответной реакции опереться на традиционные верования Севера и превратить их в свое оружие. Люди, соглашавшиеся с подобным этосом, сами становились эффективным средством его агрессивного выражения

293.Быть воином в эпоху викингов означало не только участвовать в боевых действиях, но и обладать соответствующим статусом. Деяния совершались для того, чтобы быть увековеченными, с заботой о репутации, которая должна была пережить самого человека. Воинское братство могло быть не только практическим, но и символическим, и принадлежность к нему определялась через отождествление с его атрибутами, в первую очередь с оружием. Захоронения, в которых находят большое количество оружия, с одинаковой вероятностью могут быть могилами настоящих воинов или тех, кто носил эти атрибуты, но не вел воинскую жизнь, или даже людей, по какой-то причине получивших эту идентичность только после смерти

294.Основным элементом организации воинских групп у викингов — «братских отрядов», как их называет один ученый, — по-видимому, был lið. Точно установить значение этого термина невозможно, но обычно так называют команду корабля или отряд воинов, которые принесли клятву верности предводителю, обязавшемуся в ответ кормить их, снаряжать и вознаграждать за службу. По всей видимости, лид не имел определенного размера или характера — это могла быть и команда пары кораблей, и войско численностью в одну-две сотни человек. Вероятно, именно эти группы составляли ударную силу первых набегов, а позднее стали теми базовыми элементами, из которых собирались армии викингов, представлявшие собой не единое войско под командованием одного предводителя, а скорее коалицию лидов

295.Таким образом, лид можно рассматривать как вооруженную боевую группу, сохраняющую верность одному самостоятельному лидеру и действующую на сезонной или постоянной основе

296.Возможно, при наборе в такие группы не имело значения не только родство, но и этническая принадлежность — в лиде могли состоять люди из самых разных регионов Скандинавии и даже из других стран

297.Разбойные набеги в некотором смысле помогали ослабить внутреннее социальное напряжение, иначе грозившее выйти из-под контроля. Возможно, эта проблема, обусловленная существованием разветвленных сетей формальной дружбы и родства, существовала даже между отдельными лидами и внутри их

298.Ведущий специалист по вопросу кодекса дружбы у викингов предположил, что еще одним объяснением разбойных набегов было именно то, что их целью становились люди, не охваченные и не защищенные условиями скандинавского социального договора. В более широком смысле заграничные набеги можно было использовать для дальнейшего укрепления существующих дружеских отношений и даже для расширения круга друзей (в том специфическом смысле, о котором шла речь выше). Напрашивается неприятный вывод: основным направлением экспорта в Скандинавии эпохи викингов была не торговля, а насилие — своего рода капитализм агрессии. С точки зрения самих викингов, если смотреть с позиции их глубоко укоренившегося военизированного мировоззрения, это был «лучший», самый почетный и благородный вид насилия и разрушения. Вероятно, именно это служило основным мотивом действий знати и одновременно социальным предохранительным клапаном, который можно было использовать в своих интересах

299.Попытки сослаться на абстрактное понятие нехватки земель и объяснить набеги существующими законами о наследовании также не могут быть признаны состоятельными. В регионе постепенно происходил переход к системе отсутствующего землевладельца, но не было никакого переломного момента, вызванного накоплением критической массы оставшейся без наследства молодежи

300....потенциально очень большое количество мужчин эпохи викингов не имело надежды жениться или найти сожительницу у себя на родине. Кроме того, у нас, как было упомянуто ранее, есть по крайней мере некоторые основания считать, что в обществе эпохи викингов практиковали детоубийство. Если предпочтение отдавали детям мужского пола, то не исключено, что соотношение полов изначально было неравным, в результате чего мужчин в популяции было в абсолютном выражении больше, чем женщин

301.Если мужчина не мог найти женщину, которая согласилась бы выйти за него замуж или сожительствовать с ним, или если он сам не соответствовал предъявляемым экономическим требованиям, набеги давали возможность насильно захватывать женщин в сексуальное рабство. Существует масса подтверждений того, что многие мужчины выбирали именно этот вариант. Таким образом, несбалансированность социально-сексуальной экономики к середине VIII века могла спровоцировать настоящий социальный стресс, который повлиял на сплоченность семей и устойчивость политических структур, и без того державшихся главным образом на силе оружия. Это не значит, что стремление мужчин улучшить свои брачные перспективы было главной причиной набегов, однако данный фактор никак нельзя сбрасывать со счетов

302.Вопреки до сих пор широко распространенным шаблонным представлениям о неотесанных варварах, оружие викингов требовало не только грубой силы, но и немалого мастерства. Мужчины начинали тренироваться с юных лет и годами упорно оттачивали искусство обращения с разными видами оружия, для каждого из которых нужны были свои особые навыки. Это был своеобразный танец со смертью, состоящий из продуманных скоординированных движений, мгновенной реакции, гибкости, равновесия и силы

303.Кроме личных ножей, которые были повсеместно распространены, но использовались только в крайнем случае, самым простым оружием, доступным более или менее для всех, был обычный топор. Важно различать орудия, предназначенные для использования в крестьянском хозяйстве, и реальное боевое оружие — они не были взаимозаменяемыми. Типология топоров довольно обширна, но в целом по мере того, как они превращались в специализированное боевое оружие, их древки становились больше (до такой степени, что в конечном итоге требовали двуручного хвата), металлическая часть — тяжелее, а режущая кромка — длиннее и острее. Большой датский боевой топор мог свалить одним ударом лошадь вместе с всадником. Топоры были достаточно легкими в изготовлении и не особенно дорогими, поэтому их использовали относительно широко. В сагах топорам иногда дают имена троллей — подходящий выбор для грубого, но эффективного орудия убийства

304.Также сравнительно дешевым (хотя не обязательно низкостатусным) оружием были копья

305.Изготовление мечей требовало времени и мастерства. Самые простые образцы вряд ли стоили целое состояние, но были и исключительно дорогие мечи, служившие высшим знаком военной доблести и престижа. Меч был в первую очередь рубящим оружием и предназначался для нанесения резаных, а не колотых ран. В начале эпохи викингов немного более распространены были однолезвийные клинки, обоюдоострые лезвия вошли в обиход позднее. Рукоять меча в большинстве случаев оканчивалась тяжелым кованым навершием, лучшие из которых точно уравновешивали вес клинка. При изготовлении мечей использовали различные приемы ковки. Самый качественный результат давала контурная сварка, при которой отдельные железные пруты многократно нагревали, складывали друг с другом и проковывали

306.Ряд вопросов вызывает одна особенность корабельных могил из Салме — как ни удивительно, мечей в этом захоронении больше, чем людей. Возможно, дело в том, что мечи не были личной собственностью погребенных и присутствовали в захоронении в качестве символов, почетных даров умершим или заменяли собой тех, чьи тела пропали, — здесь возможно любое объяснение, не подразумевающее непосредственной связи мечей с погребенными

307.Почему викинги предпочитали франкские клинки, легко понять. Они славились качеством, в частности гибкостью и прочностью, — это было оружие, которому в буквальном смысле доверяли здоровье и жизнь. В «Деяниях Карла Великого» Ноткера Заики есть эпизод, где скандинавы предлагают императору в качестве дани мечи собственного производства, и тот проверяет их качество. Карл Великий пытается согнуть лезвие так, чтобы его острие коснулось рукояти, но меч ломается, и император с отвращением отбрасывает его. Вытащив свой меч, он с легкостью сгибает его, «а затем позволяет ему постепенно снова распрямиться». Именно такие франкские мечи ибн Фадлан видел у русов — это было лучшее оружие, которое только можно было достать. В позднюю эпоху викингов получила широкое распространение еще одна разновидность клинкового оружия. У него нет официального названия, но его обычно называют боевым ножом. По сути, это был преемник одноручного длинного ножа-сакса периода Великого переселения народов. Однолезвийный клинок с утолщением, добавлявшим силу короткому колющему удару, по-видимому, играл роль запасного оружия

308.Последним компонентом традиционного наступательного вооружения викингов был лук. В Скандинавии была широко распространена разновидность, напоминающая слегка укороченный вариант позднесредневекового длинного лука: прямой цельный кусок ясеневого дерева, согнутый и стянутый тетивой, способный посылать стрелы на большие расстояния и обладающий значительной пробивной силой. В X веке, в период расцвета культуры Руси и распространения восточных веяний, появляются импортные короткие луки изогнутого типа в комплекте с широкоугольными колчанами, которыми пользовались степные кочевники. Это смертоносное оружие, созданное для быстрой стрельбы с лошади, требовало серьезной подготовки для эффективного использования

309.Основным средством защиты служил круглый деревянный щит, сделанный из соединенных вместе тонких досок, обычно обтянутых кожей, с ободом, удерживающим всю конструкцию. В центре выпиливали круглое отверстие, снаружи его закрывали выпуклым железным умбоном, а изнутри прибивали поперечную деревянную ручку: это была рукоять и защита для руки

310.Доспехи в основном делали из кожи с мягкой подбивкой или надевали стеганые куртки, обеспечивавшие минимальную защиту, особенно от ударов тупыми предметами или скользящих рубящих ударов. Безусловно, викингам была известна кольчуга — те, кто мог себе это позволить, носили ее поверх тканевой защиты. Полная кольчужная рубаха, изготовленная из тысяч переплетенных колец, каждое из которых изготавливали отдельно, а затем соединяли, была очень дорогой вещью. Кольчуга могла доходить до талии или, в позднюю эпоху викингов, почти до щиколоток. В Балтийском регионе, в частности в Бирке, найдены остатки ламеллярной брони, состоящей из прямоугольных железных пластин, нашитых на ткань, и образующих гибкую, не сковывающую движений защиту. Ламелляр носили для защиты корпуса и конечностей — эта восточная традиция, вероятно, тоже пришла в Скандинавию по рекам

311.О шлемах эпохи викингов известно относительно мало. Только один приблизительно полный образец найден в Гьёрмундбю в Норвегии. Он состоит из куполообразного железного верха и защиты для лица в виде маски, закрывающей нос и область вокруг глаз. Шея и, вероятно, нижняя часть лица были закрыты кольчужным занавесом

312.Нет никаких сомнений в том, что berserkir действительно существовали в эпоху викингов, но в остальном почти все связанное с ними остается открытым для различных толкований. Само название состоит из двух частей: serk («рубашка») и bear («медведь») или bare («голый»), что рисует двоякий образ не то медведеподобного воина, не то человека без рубашки, то есть без брони или даже действительно голого. В пользу варианта с медведем говорит то, что кроме берсерков существовали другие звероподобные воины — ulfheðnar, «волчья шкура»

313.Ни археологические, ни текстовые источники не дают никаких оснований предполагать, что берсерки употребляли галлюциногены, энтеогены или любые другие виды изменяющих сознание наркотических или химических веществ, в том числе мухоморы. Термин berserksgangr, который обычно переводят как «войти в состояние берсерка», в буквальном смысле означает способ передвижения — «походку берсерка», а вовсе не боевую ярость. Возможно, имеются в виду как раз те странно формальные позы танцоров с оружием и воинов в шкурах, чьи изображения украшают доспехи. Возможно, это был ритуал, нечто вроде воинственного спектакля. Один ученый предположил, что эти театральные сценки и были главным отличием берсерков от других воинов — символическая подготовка к бою, а не отражение реального поведения на поле битвы. Впрочем, одно не исключает другого, особенно учитывая прослеживающийся в археологии драматический характер других ритуалов викингов. Не следует также забывать о стихотворении Торбьёрна и свидетельствах иностранных авторов, которые действительно описывают нечто похожее на боевую ярость

314.Интересно, что мотив кусания щита, который обычно отбрасывают как литературную фантазию, на самом деле даже старше большинства исландских текстов: фигурки воинов, кусающих щит, есть в наборе шахматных фигур с острова Льюис, относящихся ориентировочно к XII веку

315.Согласно источникам, такие женщины могли действовать поодиночке или в небольших отрядах, самостоятельных или входивших в состав войска. Иногда эти отряды целиком состояли из женщин. В отдельных случаях женщины могли занимать высшие командные должности, вести армии и руководить военными кампаниями. Судя по описаниям, эти женщины могли иметь непривычные, иногда противоречивые внешние атрибуты (например, носили мужскую одежду). Они сражались как в броне, так и без нее. У некоторых женщин переход к этой идентичности был связан с изменением имени и даже грамматического пола — по отношению к ним используются мужские формы слов

316.Беспристрастно оценивая археологические данные, мы, очевидно, можем утверждать, что в эпоху викингов действительно существовали женщины-воительницы, и как минимум одна из них занимала высокую командную должность

317.Основной стратегией на поле боя была стена щитов: воины выстраивались в линию глубиной в несколько человек, держа перед собой перекрывающиеся щиты. Эту боевую единицу можно было использовать для наступления, оттесняя противников щитами и одновременно нанося удары копьями и боевыми ножами вперед между рядами

318.Построение воинов «живой клин» — на древнескандинавском языке svinfylking («кабанья морда») — по-видимому, тоже возникло еще в древности. В средневековых текстах этот строй описывается в основном ретроспективно, но, по словам римского историка I века Тацита, германские племена в его время также пользовались подобным приемом. Объединение данных независимых источников, удаленных друг от друга на целое тысячелетие, позволяет предположить, что саги не лгут и викинги действительно пользовались этой тактикой. «Кабан» состоял из выстроившихся треугольником (острием в сторону врага) воинов в броне, продвигающихся вперед с большой скоростью и использующих силу ускорения и собственного веса, чтобы пробиваться сквозь вражеские ряды

319.В морском сражении стратегия была почти такой же, как на суше. Иногда ряд кораблей даже связывали канатами, чтобы сформировать мобильную плавучую платформу и сделать морской бой максимально похожим на наземный. Такие корабельные платформы затем можно было подводить на веслах и сталкивать друг с другом — сцепляясь носами, корабли образовывали еще более обширное дощатое поле боя. Битва катилась с одного корабля на другой — саги рассказывают, как каждое судно «зачищали» по очереди

320.По сведениям текстовых источников, личные поединки происходили не только на поле боя, но и, как во многих других культурах, служили средством формального разрешения противоречий. В таких случаях бойцы использовали любое оружие по собственному выбору. Поединок на поле боя ценился особенно высоко и неоднократно упоминается в стихах и сагах

321.В то же время мы не должны забывать, что это происходило через 30 лет после первых зафиксированных набегов на западе и через 70 лет после Салме. То есть за это время успело смениться одно-два поколения, и в этом контексте вряд ли уместно говорить о «волне нападений», захлестнувшей Западную Европу. Однако нельзя не отметить, что за это время викинги разработали продуманную систему, которая позволяла им успешно решать поставленные задачи. Они преуспели в тактике быстрых ударов и оперативных отступлений и проявили неожиданную эффективность при нападениях на укрепленные цели

322.Утверждение, будто до набегов скандинавы ничего не знали о том, что лежит к западу за морем, абсурдно. По-видимому, они имели вполне ясное представление о жизни как минимум на восточном побережье, в окрестностях рыночных центров и монастырей — однако они вряд ли досконально разбирались в людях и местности, политике и культуре всей Англии

323.Жизнь викинга была рискованной, даже если человек жил этой жизнью всего две недели в году. Однако, учитывая воинственную идеологию и кодексы чести Севера, вполне вероятно, что таким опасностям не придавали особенного значения и, уж конечно, не считали их препятствием для набегов

324.После 834 года скандинавы начали регулярно приходить целыми флотилиями из сотен кораблей, на борту которых находились тысячи человек. Их бесчинства поставили главные западноевропейские державы на грань уничтожения, а сами викинги вошли в хроники и анналы этих регионов под именем Великой языческой армии, или Великой разбойной армии, армий Сены, Соммы и Луары, Великой летней армии и т. п

325.Характер и мотивы новых походов мало отличались от тех, которые начались десятилетиями ранее: они были по-прежнему тесно связаны с политической экономией Скандинавии. Но ключевое отличие между нынешними флотилиями и армиями и теми отрядами, которые совершали первые набеги, заключалось в том, что в начале IX века в Скандинавии не было единого государства, королевства или другого социального образования, способного организовать подобное наступление. Другими словами, эти силы нельзя рассматривать с этнической или политической точки зрения. Это были не датчане, не норвежцы и даже не дружины морских конунгов — по сути, они вообще не были кем-то определенным

326.Археологические данные подтверждают не только то, что счет викингов действительно шел на тысячи, но и то, что в этих «армиях» были женщины и дети — семьи — и что все эти люди были вовлечены в полноценную экономику производства и обмена. Несмотря на то что их главной деятельностью всегда были набеги, их ни в коем случае нельзя рассматривать только как вооруженные силы

327.Все это дает основания предполагать, что крупномасштабные мобильные конгломераты викингов в IX веке не были ни армиями, ни военными отрядами, — это были постоянно развивающиеся мигрирующие сообщества. Они не стремились достигнуть какого-то пункта назначения — подобный образ жизни и был их главной целью, оправдывающей все сопутствующие действия. По сути, эти объединения сами по себе были самостоятельными политическими единицами

328.Численность флотилий увеличивалась, количество и разнообразие прибывающих сил также росло, они поражали все более сложные цели, а самое главное, начали проводить все больше времени за пределами Скандинавии. Именно тогда произошло нечто очень важное. Если раньше разбойные набеги были делом нескольких недель или одного лета, то теперь они стали, по крайней мере для некоторых, образом жизни

329.Ирландия страдала от постоянных нападений в течение пятнадцати лет, начиная с середины 830-х годов. Совершая набеги вдоль побережья и продвигаясь вглубь по рекам, викинги разорили более пятидесяти мест, перечисленных поименно (некоторые по нескольку раз). В текстах также есть неоднократные упоминания о набегах в регионах. Главной целью оставались монастыри, но кроме них под удар попадали рынки и поселения. Викинги создали на реках временные базы, где организовали защиту для своих кораблей, и военные лагеря, откуда по желанию совершали набеги на сельскую местность

330.Викинги стали неотъемлемой частью английской жизни, экономические последствия их деятельности самым непосредственным образом влияли на политику. Число погибших и угнанных в рабство людей росло

331.Воспользовавшись дестабилизацией империи, викинги устремились во Франкию и задержались в ней на целых двадцать лет. Великие реки Франкии — Сена, Сомма и Луара — давали им прямой доступ в сердце империи. Речь шла уже не об отдельных атаках на побережье и периферийном экономическом ущербе: викинги пошли на франков войной и, продвигаясь по рекам, наносили удары на сотни километров вглубь от берега. Судя по всему, силы викингов состояли из множества разнородных групп. У каждой из них был свой командир и свои интересы, но иногда они объединялись в более крупные конгломераты

332.Кроме того, все эти фракции нанимали викингов для борьбы со своими гражданскими врагами или даже с другими викингами; во многих случаях скандинавы затем объединяли силы, чтобы бросить вызов своим бывшим нанимателям. Все это происходило далеко не случайно: викинги хорошо понимали, что они делают, где они это делают и с кем они могут столкнуться в процессе. Умение вести глубокую разведку и понимание ценности предварительного сбора данных проявилось в их кампаниях во Франкии, а затем и в Англии. Предводители викингов были активными игроками на политическом поле, они подбрасывали хворост в костер гражданской войны, чтобы максимально дестабилизировать обстановку — что, в свою очередь, позволяло скандинавам достигнуть двойной цели: захватить движимое богатство и мобильную рабочую силу за счет грабежа и взятия пленных

333.Набеги, долгое время носившие сезонный характер, теперь превратились в постоянное присутствие викингов. Их армии по-прежнему отличались уникальной мобильностью, всегда находились недалеко от своих кораблей и проявляли беспрецедентную для того времени эффективность в полевых сражениях. Начиная с 830-х годов флот викингов постепенно увеличивался в размерах. В 843 году в Нанте видели 67 судов — необыкновенно точное число. Два года спустя на Париж напал флот из 120 кораблей, с боем поднявшихся вверх по Сене. Набегом командовал один из самых известных викингов — Рагнар Лодброк. Это был эффективный, хотя и безжалостный полководец, и его людям выплатили ошеломляющую сумму — семь тысяч фунтов в серебряных и золотых слитках, — чтобы они наконец оставили город в покое. Этот выкуп стал первым из числа многих подобных. После Парижа размеры флотилий викингов только увеличивались. Свою роль в этом, несомненно, играло и то, что набеги приносили очевидную прибыль. В 850-х годах встречаются записи о набеге 252 кораблей во Фризию, 105 кораблей на Иль-де-Бьес и 103 на Вилен (последние два — в Бретани)

334.Собору Крайст-Черч в Кентербери был пожертвован великолепный сборник Евангелий «Золотой кодекс» (Codex Aureus). Пояснительная надпись сообщает, что книга была выкуплена у войска викингов благочестивой английской супружеской парой — что, безусловно, было бы невозможно, если бы между сторонами не существовало более или менее развитых способов коммуникации и хотя бы некоторого доверия

335.Совершенно ясно, что далеко не все англичане были категорически против викингов, хотя, возможно, воспринимали их лишь как меньшее из зол. Экспансионистские амбиции Уэссекса ни для кого не были секретом, и в некоторых регионах скандинавов могли рассматривать как щит против агрессии южного королевства

336.Если попытаться представить себе иерархию групп викингов, то некоторые из них хранили верность капитану одного корабля, другие могли составить небольшую, не связанную ни с кем флотилию или войти в состав более крупного подразделения. При этом все они были опутаны сетью обязательств взаимной поддержки и номинально находились под командованием одного или нескольких ярлов (как их называют в английских источниках). У викингов не было общего короля — ни одного человека, с которым англичане могли бы вести переговоры. Еще во Франкии, когда послы искали предводителя армии викингов, им отвечали, что такого среди них нет — они принимают свои решения коллективно

337.Викинги, как метко выразился один ученый, были большими мастерами «дипломатии длинных кораблей». За годы военных походов викинги не раз демонстрировали превосходное знакомство с английскими системами защиты. Они знали все о маршрутах стратегических коммуникаций — так называемых армейских дорогах — и использовали их в своих интересах. Они понимали знаки сигнальных маяков на возвышенностях, и иногда сами зажигали их, чтобы сбить с толку местных ополченцев

338.Следует еще раз подчеркнуть: всего за девять лет вторгшиеся скандинавские войска фактически уничтожили все английские королевства, за исключением одного. К 874 году независимость сохранял только Уэссекс. При этом Великая языческая армия по-прежнему не выступала от имени какого-то одного государства и не придерживалась никакой политически обоснованной военной стратегии. После этого войско викингов разделилось. Часть отправилась совершать набеги на север с Хальфданом, который довел своих людей вплоть до юга Шотландии. Вернувшись в Йорк в 876 году, они сделали нечто совершенно новое: поразительная одинокая строчка из «Хроники», отголоски которой слышатся во всей дальнейшей английской истории, сообщает, что «они разделили землю Нортумбрии, пахали и сеяли, добывая себе пропитание». Смысл совершенно ясен: викинги начали оседать, и характер их контактов с Британскими островами с тех пор навсегда изменился. Южная часть армии под командованием Гутрума и двух других вождей возобновила боевые действия. Отчаянная четырехлетняя борьба королевства Уэссекс с викингами представляет собой краеугольный камень английской истории и окружена многочисленными мифами и легендами, однако фактическая сторона событий надежно подкреплена «Хроникой». Викинги колесили по Южной Англии, продвигаясь на север до Мерсии и проникая на запад до Корнуолла. Уэссекские войска Альфреда сражались или бежали и даже пытались противостоять скандинавам на море (без особого успеха), пока в 878 году не оказались доведены до предела. Собрав последние силы и созвав остатки войска, Альфред неожиданно одержал победу при Эдингтоне. Воюющие стороны зашли в тупик и были вынуждены заключить мирный договор, поделивший Англию на две части: Уэссекс оставлял за собой контроль над югом и западом, а восток и север страны официально отходили викингам, закрепляя тем самым фактически сложившееся политическое положение. Этот регион несколько позднее стал называться Денло, или Данелаг — буквально «земли датских законов»

339.В течение следующих шести лет на империю обрушилась вторая волна нападений викингов. Их флот поднялся далеко вверх по Рейну и даже захватил столицу франков Ахен. Викинги заняли императорский дворец, а в часовне святотатственным образом устроили конюшню. Осада Парижа длилась с 885 по 886 год. Об этих событиях мы знаем из записей очевидца — монаха Аббона, наблюдавшего за сражениями на стенах из расположенного неподалеку монастыря Сен-Жермен-де-Пре. Он рассказывает, что Сена вокруг Иль-де-ла-Сите, где сегодня стоит собор Парижской Богоматери, была забита таким количеством кораблей викингов, что можно было перейти реку по их палубам, как по мосту

340.В конце концов прибытие императорской армии положило конец осаде, но викингов так боялись, что даже император не вступил с ними в бой и вместо этого заплатил им, чтобы они ушли (к большому отвращению парижан, так долго державших оборону). Здесь снова стоит остановиться и поразмыслить. Прошло меньше ста лет с того момента, когда несколько десятков викингов, высадившись на побережье, разорили и подожгли монастырь Линдисфарн — это заняло, вероятно, меньше одного дня. В Париже флот из сотен кораблей и тысяч викингов в течение года осаждал один из величайших городов Европы и ожесточенно сражался с лучшими солдатами империи. От скорости и масштабов эскалации событий захватывает дух

341.Это значит, что примерно 14 % всей денежной продукции Франкской империи за целое столетие было съедено вымогательскими выплатами, которые не приносили никакой ощутимой выгоды и во многих случаях даже не могли гарантировать усмирения викингов

342.В течение многих лет скандинавские бесчинства с 830-х по 880-е годы было принято изучать в узких географических или политических рамках — викинги в Англии, в Ирландии, Франкии и так далее. Но важнейшую роль здесь играет тот факт, что это были по большей части одни и те же военные отряды. Они передвигались, делились и реформировались. Если одной области удавалось организовать достаточно эффективное сопротивление и помешать продвижению викингов, те просто уходили в другое место. Даже Альфред из Уэссекса в большинстве случаев фактически не побеждал их — они просто двигались дальше и могли поступить точно так же независимо от исхода сражения

343.Короче говоря, Торкси был не просто армейской стоянкой — тут обитало целое мобильное сообщество с развитой системой самообеспечения и собственной экономикой

344.Прежде всего, можно говорить о том, что армии викингов были явно многонациональными и состояли не только из скандинавов, что вполне согласуется с их конгломератным и органическим характером. Даже условные скандинавы — а их было большинство — происходили не из какой-то одной области, а со всех концов региона. Часть этих групп составляли женщины. Армии действительно были настолько многочисленными, как об этом свидетельствуют письменные источники, и насчитывали как минимум несколько тысяч человек. Очевидно, эти люди не только участвовали в боевых действиях, но также занимались ремеслами, производством и торговлей. Не может быть никаких сомнений в том, что эти объединения и их деятельность выходят далеко за рамки того, что можно было бы назвать простым разбоем, — мобильные силы викингов давно превратились в нечто иное

345.Анализ ДНК обнаружил в этом регионе множество явно скандинавских сигнатур — другими словами, здесь действительно было много иностранок. Числа поражают сами по себе: по самым скромным подсчетам, за 30 лет после официального создания Данелага в этот регион прибыло от 30 до 50 тысяч скандинавских иммигрантов обоего пола. Этот вывод переворачивает взгляд на существовавшую доселе картину. Скорее всего, большая часть женщин приехала сюда уже после того, как война с Уэссексом утихла, но массовое захоронение в Рептоне и данные других лагерей подтверждают, что некоторые женщины действительно передвигались по стране вместе с войском викингов. Возможно, они даже участвовали в сражениях намного активнее, чем было принято считать раньше. У нас есть более или менее верные данные о существовании женщин-воительниц. Монах Аббон упоминает, что во время осады Парижа в 880-х годах датские женщины присутствовали на поле боя — сами они не сражались, но находились достаточно близко, чтобы своими руками заталкивать мужчин обратно в битву, если те проявляли признаки колебания

346.Викинги IX века были другими: мужчины и женщины, разрушившие политические структуры Западной Европы, не представляли ни одно из отдельных скандинавских государств или блоков власти

347.Во всех этих случаях прежде всего бросается в глаза то, что пираты жили в отдельном, самостоятельно созданном социуме. Они сознательно выбирали альтернативный образ жизни, проникнутый неформальным, но явно ощутимым духом равенства, не имеющим ничего общего с государственными уложениями и нормами тех мест, откуда они пришли. Здесь не было иерархии, и власть в конечном счете принадлежала команде. Капитанов избирали, а добычу распределяли сообразно мастерству и обязанностям каждого. Все это стало возможным благодаря осознанным активным усилиям, целенаправленной реорганизации общественных отношений на море и созданию условий для вольной жизни. У пиратов даже было для этого свое название — «новое корабельное правительство». Пиратская жизнь отличалась хронической нестабильностью, но вместе с тем в ней присутствовало чувство общности. Эта система была не способна выдерживать длительные или серьезные внутренние конфликты

348.Ситуация, о которой говорит этот термин, подразумевает отсутствие общих предводителей, с которыми можно вести переговоры (у пиратов никогда не было своего «пиратского короля», что вполне отвечало их мировоззрению), отсутствие государственных структур, которым можно противостоять, или хотя бы формальной организации, с которой можно бороться. Многоголовую гидру из греческого мифа невозможно было победить, потому что каждый раз, когда ей отрубали одну голову, на этом месте вырастали две новые. Точно так же, даже потопив сколько-то пиратских кораблей или казнив знаменитых капитанов, невозможно было нанести врагу серьезный ущерб — несмотря на все это, пираты как коллективный источник серьезной политической опасности полностью сохраняли силу и способность к действию, словно та неистребимая гидра

349.На мой взгляд, приложив эту концепцию к эпохе викингов, мы можем совершить настоящий прорыв в понимании того, как действовали их армии в IX веке. Рассматривая эти силы как гидрархию, мы убеждаемся, что это сравнение во многих смыслах убедительно и точно. В текстах названы имена отдельных предводителей викингов, но ничего не говорится о королях или признанной знати — более того, неоднократно упоминается существовавший у викингов обычай сообща принимать решения. Их армии представляли собой конфедерации лидов — воинских братств, о которых упоминают «Бертинские анналы». В более поздней записи под 861 годом те же анналы сообщают, что весной «датчане вышли в открытое море и разделились на несколько флотилий, которые поплыли в разных направлениях, сообразно своему выбору». Отношения этих отрядов опирались на клятвы верности и краткосрочные договоренности с целью получения обоюдной выгоды. Так же как пираты, армии викингов не имели жесткой структуры, и их размеры могли быстро меняться. Об этом же говорит характер лагерей викингов — это были удобные перевалочные пункты, идеально подходящие для создания новых идентичностей и перемены образа жизни. Силы викингов, путешествующие в поисках мест для поселения и легкой добычи, никогда не были единым сплоченным целым, и их исход из Скандинавии никем и никак не координировался

350.Итак, вот ответ на вопрос, чем стали викинги запада. Действуя за пределами Скандинавии и ее политических структур, в IX веке они образовали гидрархию, распространившуюся на Британских островах и в империи франков

351.По сути, приход великих армий во Франкию и Англию ознаменовал первое в истории выступление викингов — настоящих викингов — в качестве независимой силы. Здесь мы наблюдаем такую же картину, как и в случае с искусственным делением эпохи викингов на «западную» и «восточную»: пока одни скандинавы разворачивали экспансию на Британских островах и на континенте, другие (а иногда те же самые) скандинавы двигались во всех остальных направлениях

352.Набеги на запад изначально способствовали росту личного благосостояния и расширению личных перспектив. Одновременно они подпитывали амбиции знати, давая ей материальные средства для удержания и укрепления своей власти. И наконец, набеги способствовали активному развитию уже долгое время существовавших в Скандинавии тенденций и образа жизни и распространению их за границы. Все это вызвало обратную связь в виде притока награбленных предметов — буквально движимого богатства, — которые можно было конвертировать в статус и комфорт. Со временем к потоку новых вещей присоединились новые идеи, часть которых (например, христианство) оказали разрушительное действие на сложившиеся устои Севера

353.Консолидация и расширение королевств в Скандинавии и те возможности, которые открывали заграничные походы, постепенно придавали Северу новый облик. Викинги меняли те земли, куда приходили, меняли нередко насильственным путем, но и сами при этом не оставались прежними

354.В исследованиях, посвященных эпохе викингов, укоренилась концепция диаспоры, которую сегодня признают как более целесообразный способ рассматривать геополитическое распространение и совокупное влияние скандинавских поселенцев, грабителей и торговцев

355.Пути, ведущие во внутренние районы Восточной Европы, были проложены в начале эпохи викингов, если не раньше, и проходили через Рижский залив и особенно через Финский залив. В какой-то степени это было обусловлено внутренней экспансией Финляндии от побережья вглубь, и в целом не вызывает сомнений, что финноязычные народы сыграли в открытии рек важную роль. Они выступали как балтийские посредники на пути по Волге к Каспию и контролировали северные охотничьи угодья, от которых непосредственно зависела часть речного трафика

356.Самая высокая концентрация находок, относящихся к ранней эпохе викингов, на территории Евразии наблюдается в Старой Ладоге — фронтирном поселении на реке Волхов, где финны явно имели большое влияние. Поскольку эмпориум в Ладоге служил, очевидно, главными воротами между Скандинавией и восточным миром, неудивительно, что он начал расширяться в начале IX века и продолжал расти в X веке, что, по-видимому, отражало интенсивный рост торговых связей с расположенными южнее землями. Следы металлообработки, резьбы по кости и рогу и стекольного дела, а также находки серебряных дирхемов подтверждают, что поселение служило крупной площадкой обмена. Такие места, как Старая Ладога, сохраняли значение на протяжении всей эпохи викингов, а через некоторое время после своего возникновения становились отправной точкой для путешествий на юг. Многие объединения купцов на востоке вели торговлю только на реках Волхов, Днепр и Волга или торговали с племенами, живущими по их берегам, но для многих других конечной целью было Черное море, откуда можно было отправиться дальше в Константинополь — сердце византийского мира

357.Со временем вдоль речных путей, ведущих на юг, развился новый тип общества, этнический конгломерат, служивший олицетворением жизни, связанной с торговлей. Этих людей называли русы, и от их имени произошло современное название России. Их подлинный расцвет пришелся на X век, но очевидно, уже в первой половине IX века они были достаточно известными и узнаваемыми, чтобы для них потребовалось отдельное наименование. Впервые оно встречается в записях «Бертинских анналов» от 839 года. В составе византийской делегации, прибывшей ко двору франкского императора, была группа людей, которых в латинском тексте назвали Rhos, хотя само слово больше похоже на греческое (вероятно, так их называли византийские послы). По словам византийцев, по дороге в Константинополь эти люди претерпели столько бедствий от враждебных местных племен, что им было бы безопаснее вернуться домой через Западную Европу. Император Восточной империи от их имени просил у франков помощи. Далее хроника рассказывает, что франки изучили ситуацию и определили, что эти люди шведы (и, соответственно, задержали их как шпионов); в тексте даже говорится, что их правителя звали Хакон. Достаточно показательно в этом первом упоминании о русах не только то, что они были частыми гостями в Константинополе (настолько, что у византийцев было для них отдельное название), но и то, что в этот период им еще недоставало мощи, чтобы обеспечить собственную безопасность

358.Особое внимание в этой связи привлекал район Рослаген на восточном побережье Центральной Швеции, название которого примерно означает «земля гребцов». Хотя очень немногие считают, что русы на самом деле приходили только и исключительно из этого региона, это довольно правдоподобная версия, поскольку она подразумевает прямую связь со Швецией (о которой говорят «Бертинские анналы») и с путешествиями на гребных судах. То же слово лежит в основе современного финского названия Швеции — Руотси. Возможно, скандинавы изначально называли гребцами тех, кто путешествовал по восточным рекам — любопытный собирательный термин для маленьких отрядов из нескольких человек, полагающихся только друг на друга, путешествующих в одиночку и без защиты по огромным просторам

359.Удивительным образом русы стали ассоциироваться с одним конкретным видом деятельности — торговыми плаваниями на восток

360.Очевидно, не все русы были скандинавского происхождения, но скандинавы (вероятно, в основном из Швеции) всегда явно доминировали среди них и занимали большинство командных позиций. Два арабских источника прямо приравнивают русов к скандинавам, ясно давая понять, что авторы считали эти термины взаимозаменяемыми. Однако слово «русы» могло употребляться более широко и обозначать северных чужеземцев в целом

361.Эта система имела достаточно сложную логистику. Поскольку примерно после 860 года пушная торговля сократилась (возможно, не случайно, поскольку именно тогда Рюрик взял в свои руки контроль над Ладогой), на восточных реках возникло то, что экономические историки называют высоколиквидной денежной массой. Речь идет о валюте (не обязательно чеканных монетах в буквальном смысле слова), стоимость которой повсеместно считается более стабильной, чем стоимость всех альтернативных валют. В современном мире такое положение уверенно занимает доллар США, а в эпоху викингов это было серебро. В IX веке главным источником серебра служили рудники и монетные дворы халифата Аббасидов на сегодняшнем Ближнем Востоке

362.Во многих кладах на Готланде встречаются серебряные браслеты (иногда сразу десятки), как украшенные орнаментом, так и совершенно простые. Экономике этих «денежных браслетов» посвящено немало исследований. Они служили портативным платежным средством — их можно было носить на руке и при необходимости расплачиваться ими

363.И, хотя это, вероятно, идет вразрез с нашими стереотипами о викингах, их торговцы вполне могли быть знакомы с концепцией ограниченного по времени обмена на сезонных рынках и проблемами ликвидности товара. Возможно, они выставляли на важные рынки что-то наподобие векселей. Гарантией такого векселя служила угроза изгнания и последующего запрета на торговлю. Джентльмен из Британской Индии, находясь в Дели, мог выписать вексель, который его банк в Лондоне должен был обналичить. Возможно, у русов существовала аналогичная система для Бирки или Булгара (поселение в излучине Волги). В центре этих операций стояло понятие кредита — может быть, на нем даже держалось большинство осуществляемых сделок. Кроме того, мы не должны забывать о перевозке образцов — демонстрационных партий товаров, которые брали на пробу, прежде чем сделать крупный заказ

364.Торговлю осуществляли отдельные посредники, но, вероятно, ответственность за их действия на зарубежных рынках была коллективной. Подобные механизмы позволяли сохранять на реках мир, избегать острых столкновений и вести переговоры. Возможно, за соблюдением порядка следила своего рода местная служба безопасности — возможно даже, изначально это была как раз одна из тех услуг, которые оказывали русы. Все торговые сети на востоке или в других регионах давали обратную связь. Если какой-то товар хорошо продавался на реках в прошлом году, это отражалось на внутренних рынках Скандинавии. Колебания спроса и предложения составляли вечную константу в жизни викингов, так же как и в жизни всех остальных людей. И, почти как сегодня, даже люди, никогда не выезжавшие из своих усадеб в Уппланде, могли быть в курсе событий и экономических тенденций в большом мире и чувствовать свою причастность к ним

365.Короче говоря, пока одни викинги продолжали опустошать Британские острова и континентальную Европу, другие создавали совсем другую эпоху викингов в северных пределах Атлантического океана. По данным письменных источников, расселение скандинавов в Исландии — так называемое landnám, или освоение земель, — началось где-то около 870 года. Вероятно, первыми здесь осели изгнанники, отказавшиеся жить под властью норвежского короля Харальда Прекрасноволосого, самого успешного из морских конунгов западного побережья

366.Однако ученые долгое время спорили о существовании в Исландии общин ирландских монахов, обосновавшихся там еще до прибытия скандинавских поселенцев. Это предположение основано на трудах жившего в начале IX века священника по имени Дикуил, который в своем сочинении Liber de Mensura Orbis Terrae писал, что острова Северной Атлантики уже более ста лет заселены монахами — papar, или «отцами», — которые отправились на север в поисках уединенной жизни. Написанная в XII веке «Книга об исландцах» рассказывает похожую историю, хотя не исключено наличие в ней элемента христианского ревизионизма — прошлое присутствие монахов как бы освящало эту землю. Возможно, средневековые писатели пытались представить Исландию как изначально христианскую землю, где новая вера, оставаясь скрытой до поры, ожидала, когда переселенцы заново откроют ее для себя. Эта версия полностью отрицает возможность конфликтов между монахами и языческими предками поздних скандинавов-христиан, поскольку, согласно ей, монахи ушли с острова еще до прибытия поселенцев, что дало последним удобную возможность начать собственное путешествие к Богу с чистого листа. Хотя сведения, приведенные у Дикуила и в «Книге об исландцах», пока не нашли достоверного археологического подтверждения, после многолетних споров появились ясные и не вызывающие сомнений признаки выращивания зерновых культур на Фарерских островах до прихода викингов. В обгоревшем торфе под ветровыми отложениями на стоянке на острове Сандой найдены сохранившиеся обугленные зерна ячменя. Датируемые IV–VI веками, эти злаки, по-видимому, служили основной пищей небольшой общины, что, безусловно, согласуется с гипотезой о присутствии на островах ирландских монахов

367.Скандинавские колонисты, селившиеся на островах Северной Атлантики, сначала обустраивали усадьбы на побережье. Во времена первичной колонизации Фарерские острова обладали огромным сельскохозяйственным потенциалом, а климат позволял животным зимовать на улице. Первые поселенцы обнаружили, что на островах обитает большое количество овец, которых, вероятно, еще раньше завезли сюда монахи

368.Объединив данные текстов и генетических исследований со списками личных имен, мы можем увидеть, что люди приезжали в Исландию из всех регионов Скандинавии, включая Готланд. Здесь было много саамских колонистов — чего, вероятно, и следовало ожидать в норвежском контексте, — и это подтверждает, что местные общины были гораздо более интегрированными в общую картину развития региона, чем было принято считать ранее. Судя по всему, в Исландию также переехало некоторое количество франков и саксов, и это тоже неудивительно: мир викингов был весьма космополитическим местом, и людей толкали в путешествия все те же причины, что и сегодня: экономия, поиск новых возможностей, стремление не расставаться с любимыми. Впрочем, подобную свободу выбора имели далеко не все переселенцы. Если в оккупированной викингами Англии было примерно поровну приезжих скандинавских мужчин и женщин, то на окраинах в североатлантических колониях вырисовывается совсем другая картина. Генетические исследования показывают, что очень многие — по сути, подавляющее большинство — женщины, переселившиеся в Исландию, были шотландского или ирландского происхождения, в частности с Оркнейских и Гебридских островов. Хотя в это время и в этих местах вполне могли существовать разнообразные межкультурные связи, вызывает удивление, что первые колонисты в основном представляли собой скандинавских мужчин (главным образом норвежцев) и кельтских женщин. Конечно, можно предположить, что сотни или даже тысячи женщин с берегов Ирландского моря внезапно нашли скандинавских возлюбленных и решили начать с ними новую жизнь в Северной Атлантике. Но скорее всего, у этого явления было другое, более вероятное и куда менее радужное объяснение, непосредственно связанное с неравным соотношением полов в Скандинавии, предположение о котором было высказано выше

369.Через несколько десятков лет после колонизации Исландия стала ареной еще одного социального эксперимента — республики крестьянских старейшин

370.Скандинавы путешествовали все дальше и дальше, их торговые сети росли, бесперебойно снабжая топливом экономическую машину. Иерархия рыночных центров и эмпориев стала более выраженной. К концу IX века крупнейшие из них развились настолько, что с полным основанием могли называться городами — первыми на Севере, ставшими у истоков долгого пути развития средневековых городов

371.Если площадь паруса составляла (ориентировочно, по самым скромным подсчетам) около 80 квадратных метров, то на изготовление одного грота весом около 50 килограммов ушло бы 2 человеко-года при условии 10-часового рабочего дня — и, конечно, никто не вышел бы в море без запасного паруса, от которого могла зависеть жизнь команды. Это очень приблизительная оценка, так что в действительности на один парус уходило, скорее всего, около трех или даже четырех человеко-лет. Конечно, такую работу делали не в одиночку, но нетрудно пересчитать, сколько времени это заняло бы у более многочисленной ткацкой бригады

372.С этого момента цифры становятся несколько расплывчатыми, но в целом мы можем достаточно уверенно говорить о том, что на оснащение одного корабля и его команды уходил год постоянной работы примерно 30 человек. В X веке на европейских реках нередко появлялись флотилии викингов численностью 200 судов или даже больше. В свете сказанного способность добывать необходимые ресурсы и организовывать работы сама по себе говорила о значительном могуществе. Для этого требовалась, ни много ни мало, реорганизация земельного хозяйства

373.Чрезвычайно высокий спрос на шерсть ясно дает понять, что значительная часть земель в Скандинавии эпохи викингов была отдана под выпас овец

374.Происходивший в позднюю эпоху викингов процесс «оставления» хозяйств, который долгое время объясняли сокращением населения (возможно, обусловленным его оттоком за границу), теперь связывают скорее с реорганизацией сельскохозяйственного ландшафта и возникновением усадеб, занятых более крупными семейными группами. Очевидно, для удовлетворения общественной потребности в шерсти, особенно для производства парусов, требовались объединенные усилия многих усадеб, и за ними стояла социальная система, которую кто-то возглавлял и координировал

375.Чтобы проиллюстрировать масштабы необходимых материальных затрат, приведем в пример военный корабль Skuldelev 2, построенный близ Дублина или Уотерфорда и затонувший в районе Роскилле в Дании в XI веке. Корабль был кропотливо реконструирован мастерами из Роскилле с использованием традиционных технологий. Наблюдения, сделанные в процессе работы, позволили заключить, что на его постройку потребовалось 2650 человеко-дней, и еще 13 500 рабочих часов для изготовления гвоздей и другой оснастки. Также на него ушло более 2 километра веревок и 120 квадратных метра паруса, не говоря о других необходимых компонентах. Не стоит думать, будто люди в эпоху викингов просто выходили в бескрайние леса и срубали там несколько деревьев. Разные виды дерева, обладавшие особой прочностью, гибкостью, выносливостью или нужной формой, выбирали и выращивали в зависимости от того, как их предполагалось использовать в дальнейшем. Ясень и липа шли на изготовление луков, щитов и древков оружия. Орешник регулярно обстригали, и из веток плели стеновые панели и изгороди. Дубовые, вязовые, березовые и сосновые бревна и доски радиального распила использовали для строительства зданий и кораблей

376.Поэтому доступ к лесным угодьям и передаваемое из поколения в поколение право на их эксплуатацию играли значительную роль в экономике. Комплексное лесное хозяйство требовало долгосрочного планирования и инвестиций: взрослый дуб, срубленный для постройки корабля, мог быть специально посажен именно с этой целью как минимум шестьюдесятью годами ранее. Лесные ресурсы составляли важнейшую часть семейных поместий и нередко становились предметом спора между наследниками. Право на распоряжение ресурсами и рабочей силой в лесных угодьях было связано со статусом и социальным положением и потенциально влияло на властные отношения в обществе. Это особенно ярко проявилось позднее в североатлантических колониях: быстрая вырубка леса в Исландии серьезно изменила жизнь поселенцев, поставив их в зависимость от импорта древесины из Скандинавии и повысив значение права на плавниковый лес. Не исключено, что путешествия в Винланд (Северную Америку) были предприняты в числе прочего для освоения богатых лесов восточного побережья

377.Люди нужны были, чтобы заботиться о животных, ухаживать за пастбищами и содержать в порядке дороги для скота, стричь овец, собирать шерсть и подготавливать ее к работе, чесать и прясть шерсть, превращать ее в ткань, заботиться о благосостоянии лесного массива, валить деревья и выполнять сопутствующую тяжелую работу — зачищать стволы от сучьев, рубить и распиливать, после чего к делу могли приступать корабельные мастера или плотники. То же касалось всех связанных отраслей — добычи болотной руды, плавки руды, изготовления гвоздей, заклепок и инструментов

378.Невозможно переоценить важность пронизывающего все аспекты жизни ткацкого производства для экономики викингов. И, хотя такие изделия, как паруса, имели достаточно долгий срок службы, по-видимому, немалой части населения в эпоху викингов приходилось тратить на производство тканей, без преувеличения, все свое время. Из письменных источников совершенно ясно, что эта работа относилась к женской социальной сфере — но какие это были женщины? Нет никаких признаков того, что численность свободного женского населения в эпоху викингов внезапно резко увеличилась, а это значит, большинство женщин, занятых ткацким производством, скорее всего, были рабынями

379.Годы монотонной однообразной работы в полумраке с тонкими нитями и различными растительными красителями безвозвратно портили зрение женщин. В воздухе целый день носились крошечные частицы шерсти, с каждым вдохом оседающие в легких. К вечеру воздух в хижинах становился мутным и наполнялся звуками кашля. Зимой, когда рано темнело, дело становилось еще хуже — работать можно было только при свете лучины. Эта работа имела огромное значение, но ее условия были просто ужасающими

380.Если набеги и торговля были двумя составляющими одного целого, то в институте рабства они слились воедино. Пиратские морские походы викингов приносили важнейший товар — людей, захваченных в плен и обращенных в рабство

381.Труд рабов, в свою очередь, способствовал эскалации этой активности, поскольку благодаря ему становились возможными все более масштабные набеги. За флотами и армиями викингов, так неожиданно врывающимися на страницы хроник, стояла сложная циклическая самовоспроизводящаяся система

382.На континенте и в Англии приток населения в города в этот период более очевиден, однако это было в значительной степени обусловлено наличием городских центров, сохранившихся с римских времен, во многих случаях буквально построенных римлянами и ожидающих повторного освоения. Также многие европейские культуры сохранили более или менее активные пространственные, социальные или психологические связи с бывшими имперскими городами. Скандинавия же находилась за пределами Римской империи и, как следствие, не имела тех готовых (пусть даже пришедших в упадок) моделей городской жизни, какие имела римская Европа. Достаточно красноречивым представляется тот факт, что у скандинавов эпохи викингов были отдельные слова, обозначающие рынок или площадку обмена, но не было слова для того, что мы назвали бы городом. Это касается не только поселений у них на родине, которые в любом случае можно назвать городами лишь с натяжкой, но и тех огромных урбанистических центров, которые викинги могли воочию видеть во время своих путешествий. Во всех этих случаях они обходились словом garðr (так обычно называли основную скандинавскую единицу поселения — крестьянскую усадьбу), по необходимости добавляя к нему уточнения, как правило на удивление скромные. С самым ярким примером мы уже познакомились: Константинополь, современный Стамбул, столица Византийской империи и в эпоху викингов величайший мегаполис мира, без сомнения, был самым крупным городом, который когда-либо видели скандинавы, но они называли его просто Miklagarðr — «Большая ограда», или, возможно, «Великое место»

383.Среди других примеров Новгород, который викинги называли Holmgarðr — «Поселение на острове», и так далее

384.Государства Англии и каролингской Франкии, а также арабские халифаты Ближнего Востока и Иберийского полуострова, с которыми скандинавы активно контактировали, были, несомненно, урбанистическими. С технологической и социальной точки зрения ничто не мешало скандинавам эпохи викингов создать подобные города, но по какой-то причине они предпочитали этого не делать. Даже бывая в таких местах, как Константинополь, у себя на родине они столетиями довольствовались береговыми рынками с одной улицей. Урбанистические потребности скандинавов подстраивались к обстоятельствам, — возможно, все то, что они видели и чем охотно пользовались за рубежом, было просто не нужно им дома

385.В городах Скандинавии обитали настоящие городские профессионалы — строители домов, плотники, кровельщики, землекопы и разнорабочие, золотари, опустошавшие выгребные ямы, и, конечно, мастера разнообразных ремесел: кузнецы, ювелиры, токари, гончары и так далее. Есть веские основания полагать, что крупные рыночные центры существенно меняли жизнь женщин. Например, на норвежских сельских кладбищах женские могилы составляют около 20 % от общего числа захоронений, в которых пол умерших поддается определению, но в Бирке доля женских могил на нескольких кладбищах достигает 60 %. В других рыночных городах, в частности в Хедебю, этот показатель ниже — 38 %, но все же значительно выше, чем в сельской местности. Что означает эта городская видимость женщин? Высказывалось предположение, что это могло быть связано с ткацким производством и переносом в новые городские центры модернизированных высокоспециализированных ткацко-прядильных мастерских (не исключено, что именно это на самом деле было одной из главных причин создания городских центров). В зарождающихся городах не только производили и продавали товары — они были местом встреч и обмена информацией. Пожалуй, многое в них даже сегодня показалось бы нам знакомым. Прогуливаясь по улицам Бирки, вы ощущали запах готовящейся еды с разнообразными специями и приправами, характерными для кухни разных стран. «Не хочешь ли фризской еды сегодня вечером? Загляни в таверну Радбода у пристани — саксонские торговцы, которых мы встретили в прошлом месяце в Хедебю, сказали, что там отлично кормят. И обязательно попробуй пиво Ульфа, который живет по соседству, — он добавляет в него вереск!»

386.Адам Бременский упоминает о присутствии в Бирке норвежцев, славян, прусов и других народов. При раскопках в Хедебю найдено оружие мадьярского происхождения из Волжской Булгарии. Вероятно, здесь существовал особый торговый диалект, возможно, даже местная разновидность креольского, и каждый знал, как сказать «серебро», «меха» и «рабы» на дюжине разных языков. Кое-где на улицах вы могли даже встретить группу странствующих blámenn, «синих людей», которых мы назвали бы цветными людьми. Нет никаких оснований предполагать, что в обществе викингов существовал расизм, и, насколько мне известно, нет ни одного унизительного эпитета или примера пренебрежительного отношения к человеку в связи с цветом кожи

387.Глобализация эпохи викингов связана с развитием в Скандинавии новых отраслей экономики, о которых мы уже говорили, беспрецедентным размахом судостроения, трансформацией городов и, как следствие, ростом рабовладельческого государства. Все это составляло неотъемлемую часть жизни диаспоры

388.Диаспора викингов осознанно сохраняла связи со Скандинавией и отнюдь не забывала о своем происхождении. То, какое вещественное выражение находили эти связи, как их поддерживали и как в конечном счете их отпускали, определяет общее направление развития всей эпохи викингов

389.В скандинавском поселении в Баккуое найдены предметы с художественной отделкой в пиктском стиле — это свидетельствует о том, что как минимум в некоторых случаях викинги смешивались с коренным населением, вместо того чтобы вытеснять или уничтожать его. В Куойгрю на острове Уэстрей коренные жители, судя по всему, быстро привыкли пользоваться импортными товарами — посудой из мыльного камня и скандинавскими гребнями. Сохранение традиционных пастушеских и земледельческих практик предполагает довольно тесное взаимодействие между новоприбывшими и коренным населением. Это опровергает доводы о геноциде пиктов, по крайней мере для Оркнейских островов

390.В средневековой «Саге о Сверрире» ярл Харальд прямо называет пиратство одним из важнейших источников своего дохода, необходимым для поддержания власти на Оркнейских островах. Кроме этого, он признает, что не может позволить себе слишком давить на совершающих набеги «пиратов-рыбаков» из опасения, что этот непрочный союз обернется против него. Возможно, Дирнесс был опорной базой морских разбойников, действовавших более или менее с одобрения высшей власти

391.Конунги Скандинавии демонстрировали свое могущество, возводя королевские залы и монументальные курганы, оркнейская знать копировала их с меньшим размахом, облекая свои амбиции в форму кенотафов. Это был хорошо узнаваемый скандинавский визуальный язык власти

392.Его северо-восточная береговая линия открывала путь к одной из самых долговечных опор власти викингов в IX и X веках — объединенной мощи королевства Йорк и области Данелаг. Это были государства, созданные гидрархией, Великой армией и другими силами викингов, которые сражались с англичанами до тех пор, пока ситуация не зашла в тупик, а затем начали заселять завоеванные земли

393.Власть в Данелаге, по-видимому, делили между собой многочисленные самостоятельные политические фракции с распределенными между региональными поселениями базами власти. В Мидлендсе несколько городков, известных как Союз пяти городов, превратились в группу процветающих рыночных центров: Дерби, Ноттингем, Линкольн, Стэмфорд и Лестер были тесно связаны с окружающей сельской местностью через сеть поселений, в которых доминировали скандинавы. Даже сегодня названия некоторых дорог в этой местности заканчиваются словом — гейт, которое в современном скандинавском по-прежнему обозначает улицу (gata или gade)

394.Кроме того, мы находим убедительные доказательства трансформации культурной самобытности через создание и использование новых материальных стилей. Люди носили аксессуары массового производства, в которых соединялись скандинавские, английские и европейские мотивы, говорящие о формировании космополитической идентичности. Некоторые фибулы сделаны из элементов, произведенных как в Англии, так и в Скандинавии. Надгробные плиты-хогбэки встречаются не только в Шотландии, но и в гораздо большем количестве в Северной Англии, где они, очевидно, также служили англо-скандинавской аристократии способом выразить свою мультикультурную ориентацию. Так диаспора выглядела на практике — приспосабливалась к новому дому, но не забывала о старом. Несомненно, многие скандинавские поселенцы так или иначе примирились с христианской церковью, которая оставалась господствующей силой и глубоко укоренилась в английских социальных структурах. Викинги не могли (и, возможно, не хотели) полностью от нее избавиться. По-видимому, они довольно быстро приняли христианство, присоединив его к своим традиционным верованиям или заменив одно другим. Приведем всего один пример: на кладбище в Госфорте (Камбрия) есть отдельно стоящий каменный крест, на котором изображения, предположительно, Судного дня объединены со сценами Рагнарёка — среди фигур ясно видны Один, Фенрир и другие. Множество подвесок в виде молота Тора найдено в Англии, в основном в женских могилах — очевидно, как минимум некоторые викинги из Данелага продолжали помнить старых богов. Культовые топонимы, такие как Торсуэй (первоначально Torsvé) в Северном Линкольншире, показывают, что скандинавских богов не только помнили, но и активно почитали в Англии в эпоху викингов. Оружие и другие металлические изделия ритуально бросали в качестве подношений в реки, ручьи и болота так же, как это делали столетиями ранее в Скандинавии. Символ молота Тора встречается более чем на 30 экземплярах монет, отчеканенных в викингском королевстве Йорк. Позднее рядом с ним появляется изображение меча — возможно, подразумевается оружие святого Петра; судя по всему, двойной символ божественной защиты обладал удвоенной эффективностью

395.Спустя сто лет после создания Данелага само государство исчезло, но оставленный им демографический след навсегда сохранился в веках. Скандинавские поселенцы не пропали — они ассимилировались с основной массой населения. Лингвистические признаки преемственности прослеживаются, например, в малопонятном «языке данов», который появляется в документах того времени, обозначая, очевидно, некий общий диалект, на котором говорили люди скандинавского происхождения в Англии. Важно отметить, что отвоевание отнюдь не привело к возрождению английских королевств, когда-то разрушенных викингами, — освобожденный Данелаг, по сути, слился с великим Уэссексом. В 918 году Эдуард Старший унаследовал трон Мерсии после смерти своей сестры Этельфледы, а дальнейшие территориальные приобретения, сделанные его преемником Ательстаном, привели к тому, что в 927 году вся Англия оказалась под властью Уэссекса. В каком-то смысле это значит, что викинги удивительным образом отвечают за создание самой Англии, и, пожалуй, эта часть их наследия в последующие столетия оказала на мир самое серьезное влияние

396.С археологической точки зрения Йорк — один из самых известных городов мира викингов. Раскопки, проходившие в 1970-х годах на улице Коппергейт («улица изготовителей чаш») и позднее во многих других районах города, позволили воссоздать картину настоящего городского центра викингов, густонаселенного, застроенного деревянными зданиями, нередко с подвалами, в которых размещались производственные и ремесленные мастерские. Выходящий на реку Аус и воспроизводящий планировку разрушенного римского города, Йорвик был главной столицей Севера и имел множество торговых связей во всех направлениях

397.Самым известным правителем Йорка был Эйрик Харальдссон, больше известный как Эйрик Кровавая Секира. Один из многих сыновей Харальда Прекрасноволосого, он тоже вел жизнь морского конунга и, вероятно, непродолжительное время правил рядом областей Норвегии, но затем был изгнан за убийство нескольких родственников (отсюда его прозвище). После этого он нажил себе состояние в набегах, которые привели его из Западной Норвегии в собственное королевство в Йорке. Его супруга, королева Гуннхильд, пользовалась почти такой же дурной славой — по слухам, она была колдуньей, умела менять облик и отличалась исключительной жестокостью. Двор Эйрика добрый десяток лет обеспечивал сплетников эпохи викингов пищей для разговоров, а о его жизни можно было бы написать захватывающую книгу. Эйрик сопротивлялся продвижению англичан на север, но в конце концов был убит в Стейнморе в 954 году, и королевство Йорк погибло вместе с ним

398.По сведениям «Анналов Ульстера», лонгфорт в Дублине был основан в 841 году. Ранее в этом районе существовало несколько крупных ирландских поселений, поэтому, хотя викинги и не заложили город в прямом смысле слова, скандинавское присутствие определенно ознаменовало новый этап его развития. В IX веке поселение викингов выглядело как защищенный анклав вокруг «черного пруда», давшего название Дублину, возможно с выходом в гавань или к причалам

399.Захоронения в этом районе позволяют предположить, что действовавшие там во время основания лонгфорта группы состояли не только из скандинавов, но также из выходцев с Британских островов — это может означать, что некоторые из первых жертв викингов впоследствии присоединились к набегам

400.Некоторые черепа имеют явные признаки обезглавливания, у некоторых обнаружены следы кольев или шестов — по-видимому, шесты с насаженными на них головами ставили на берегах реки. Подобные демонстрации трофеев издавна были частью ирландских военных обычаев — возможно, скандинавы Дублина переняли их методы. Судя по всему, как минимум в первые сто лет своего существования Дублин был довольно мрачным местом — настоящим пиратским гнездом

401.Еще одним признаком того, что главным занятием городских викингов в Ирландии была далеко не торговля, становится тот простой факт, что расселение скандинавов не пошло дальше побережья. Возможно, они хотели бы продвинуться в глубь страны, но этому силой оружия воспрепятствовали ирландские кланы

402.К началу XI века скандинавский флот Дублина насчитывал около двухсот кораблей, и город мог выставить армию от шести до десяти тысяч человек. Этот период ознаменовался частыми сражениями не только с ирландцами, но и с другими викингами, а также набегами на другой берег моря в Англию. Чтобы поддерживать численность войска, требовался постоянный приток новобранцев. Возникает вопрос, в какой мере уровень насилия (явно высокий) в жизни Ирландии в эпоху викингов связан с присутствием скандинавов. Не все лонгфорты превратились в полноценные города, но, возможно, они все же играли роль не только военных крепостей. Некоторые из них могли быть многофункциональными рыночными центрами и способствовали движению товаров. Не следует забывать, что те же викинги, которые занимались морским разбоем, вероятно, приезжали на рынки и в торговые города, чтобы продать или обменять все то, что они недавно захватили силой. Возможно, лонгфорты служили площадками централизованного перераспределения богатства, независимо от его происхождения или законности его приобретения

403.В 1002 году произошло необыкновенное событие: ирландцы объединились под властью верховного короля Бриана Бору, который за следующие десять лет создал мощную антидублинскую коалицию. На практике в обоих лагерях присутствовали и скандинавы, и люди с берегов Ирландского моря, а также из других областей. В 1014 году силы Дублина потерпели сокрушительное поражение в битве при Клонтарфе за пределами города, хотя в этом сражении Бриан Бору тоже был убит. Формально скандинавы сохранили контроль над городом, но реальная власть в регионе перешла к ирландцам

404.Флотилии викингов начали возвращаться в первые годы X века. Они оказались многочисленнее, и вдобавок у них не осталось других целей в Европе: скандинавы не имели причин нападать на Англию, Ирландию или шотландские острова, разве только затем, чтобы поддержать обосновавшихся там соотечественников. Во Франкии новые, гораздо более сосредоточенные, чем раньше, набеги раз за разом обрушивались на устье Сены. Ситуация так быстро вышла из-под контроля, что после битвы при Шартре в 911 году франкский король Карл Простоватый был вынужден согласиться на переговоры с викингами и в процессе совершил роковую ошибку, определившую облик государства вплоть до наших дней. В некотором отчаянии (и проявив прискорбный недостаток прозорливости) Карл выделил скандинавам участок земли на обращенном к Англии северном побережье королевства в области, которая тогда называлась Нейстрией. Вскоре в честь своих новых хозяев эта земля получила новое название, сохранившееся до наших дней: Nordmannia, «земля северян» — сегодня мы называем эту провинцию Нормандией. Хартия 918 года сообщает, что скандинавскими поселенцами командовал вождь по имени Хрольв (для франков он был Ролло, и под этим именем он больше известен сегодня), который, по-видимому, так успешно сочетал дипломатию с конструктивным применением силы и угроз, что к 924 году его владения приросли значительными новыми территориями. В обмен на эти уступки Ролло и его потомкам было поручено охранять от дальнейших покушений внутренние районы Франкии вдоль Сены — по сути, это была попытка превратить браконьеров в егерей. Поначалу план более или менее работал, но через некоторое время ситуация обернулась прямо противоположным образом: викинги Сены пригласили к себе многочисленных скандинавских товарищей из-за рубежа и позволили им расселиться в регионе, тем самым дополнительно укрепив там свою власть. Сена по-прежнему оставалась магистральной водной артерией, ведущей в Париж, доступ к которому, таким образом, был передан прямо в руки викингам. Судя по всему, колонисты довольно быстро смешались с коренным населением, поэтому материальных следов раннего периода скандинавской оккупации Нормандии сохранилось крайне немного

405.Через несколько десятков лет непосредственно скандинавское влияние в Нормандии начало слабеть, поскольку первое, второе и последующие поколения иммигрантов продолжали интегрироваться во франкское общество. Вильгельм был убит в 942 году, но через несколько лет, после непродолжительного конфликта с франками, ему наследовал его сын. Мощь герцогства продолжала расти, и в 1066 году, когда разгорелся спор за английский престол, потомок Ролло, Вильгельм Бастард (более известный в истории как Вильгельм Завоеватель, или Вильгельм I Английский), переплыл Ла-Манш и осуществил успешное вторжение в Англию, тем самым определив ход истории Британских островов. Это замечательное достижение не только сделало Нормандию единственной колонией викингов в Западной Европе, пережившей саму эпоху викингов, но и обеспечило ее дальнейшее процветание в XI и XII веках, когда она распространила свое влияние на Южную Европу и Средиземноморье

406.Для Бретани эпоха викингов также стала периодом национального становления. Этот регион, расположенный к западу от Нормандии на северо-западной окраине современной Франции, всегда отстаивал свою независимость и сложную идентичность. Его население говорило на кельтском языке и состояло в близком родстве с коренным народом бриттов из Корнуолла и Девона по другую сторону Ла-Манша. Отношения бретонцев с франками были достаточно холодными задолго до первых набегов викингов. Бретань как признанная империей объединенная территория, по-видимому, возникла в 830-х годах, когда ее объявили каролингским герцогством, однако этот вопрос во многом зависел от личных связей бретонских правителей и короны. Когда в 840 году умер император Людовик Благочестивый и его смерть положила начало гражданской войне, которую с таким успехом использовали в своих интересах викинги, бретонцы также решили воспользоваться моментом и попытались восстановить свою независимость. Они организовали сложную систему дипломатических союзов с предводителями каролингских фракций и с вождями викингов, имевших огромное влияние на политику региона во второй половине IX века. Результатом стало не только объединение сил бретонцев и викингов, сообща нападавших на Каролингов, но и столкновения между бретонцами и викингами — чаще всего скандинавской армией из лагеря в устье Луары

407.Хотя викинги пробыли в Бретани не так долго, события, происходившие на этой небольшой территории, оказали значительное влияние на траекторию развития эпохи викингов в долгосрочной перспективе. Частые восстания бретонцев и их войны против франкских соседей оттягивали жизненно важные ресурсы из других областей Франкского государства, что способствовало ослаблению огромной империи, созданной Карлом Великим всего несколько поколений назад. Объединения викингов, действовавшие в Северной Европе, приобретали ценный военный опыт в столкновениях с бретонцами и франками. Кроме того, этот регион служил плацдармом для дальнейших набегов на юг. Здесь зарабатывали репутацию самые энергичные вожди эпохи викингов, такие как Хастейн. Бретань сыграла в истории региона судьбоносную роль катализатора конфликтов и перемен

408.Ножны одного из мечей в захоронении Иль-де-Груа украшены наконечником с изображением пикирующего сокола. Этот символ был известен в мире викингов как знак русов. Особенно часто он встречается на снаряжении воинов из гарнизона шведского рыночного города Бирки, — некоторые наконечники, по-видимому, были изготовлены там же. Знак сокола встречается в могилах по всей Скандинавии, но в первую очередь вдоль крупных рек России, Украины и Евразии. У кого-то из похороненных в Груа были связи на востоке, и в этом не было ровно ничего необычного

409.Несмотря на свою значительную численность, скандинавские иммигранты, похоже, быстро слились со славянским населением. Возможно, этот сдвиг в материальном выражении идентичности отражает формирование классового сообщества, в котором этническая принадлежность была не главным признаком различия между группами

410.В течение полувека, примерно с 875 по 925 год, торговцы из Западной Европы постепенно перестали приезжать в такие места, как Бирка и долина Меларен, и завязали новые связи, ориентированные главным образом на восток

411.В X веке возникло еще одно крупное поселение русов — Гнездово близ современного Смоленска у слияния рек Днепр и Свинец. В этом месте корабли переправляли волоком от рек Волхов и Ловать на небольшое расстояние к югу, чтобы достичь основного течения Днепра, по которому можно было двигаться дальше вплоть до Черного моря. В Гнездове проживало уже знакомое нам многонациональное население, большинство которого составляли скандинавы. В конечном итоге город почти сравнялся размерами с городским центром Хедебю в Дании. В нем было несколько центральных районов, окруженных кладбищами с разными видами захоронений, — должно быть, путешественники с Севера чувствовали себя здесь как дома. В Гнездове можно было пополнить запасы, произвести ремонт и отдохнуть перед тем, как отправиться дальше на север или на юг, но вместе с тем Гнездово было самостоятельным пунктом назначения — торговой площадкой, где можно было заработать на жизнь. Вероятно, оно, как и ранняя Ладога, было довольно опасным местом

412.С середины X века многие отправлявшиеся на юг скандинавы приезжали в Константинополь, чтобы наняться в войско Византийской империи. Личная охрана императора почти целиком состояла из скандинавских воинов. Их название — варяги, или варяжская стража, — произошло от древнескандинавского слова vár, «клятва» (как в английском vow). Варяжская стража, которую легко узнавали по характерным боевым топорам (и знаменитой привычке к пьянству), была сформирована в конце X века и около ста лет состояла главным образом из скандинавов, пока после Норманнского завоевания к ним не начали присоединяться английские изгнанники

413.Самым известным из всех скандинавов, уехавших на юг, чтобы сражаться за императора, был Харальд Сигурдссон, позднее норвежский король Харальд Суровый. Он был наемником в войске Киева, затем в 1030–1040-х годах несколько лет прослужил капитаном варяжской стражи (и, по слухам, даже имел роман с императрицей), после чего вернулся в Норвегию, чтобы предъявить свои права на трон

414.Русы несли военную службу не только в Византии, но и в Киеве, где способствовали осуществлению экспансионистской политики местных династий и быстро перешли к оседлой жизни. Их военные структуры до сих пор плохо изучены. В Хазарин, владениях степных кочевников на берегу Каспийского моря, захваченных в сражении русов использовали в хазарском войске как подневольных солдат — об этом упоминают Повесть временных лет и важное сообщение аль-Масуди. По-видимому, здесь тоже была своя «варяжская стража», и возможно, она даже возникла раньше, чем в Византии. Наемники-русы служили в Грузии, у волжских булгар, в Польше и Венгрии

415.Важно отметить, что аль-Масуди, по-видимому, слышал о великих набегах на Иберийский полуостров, совершенных викингами с Луары. Кроме того, он один из авторов, прямо указывающих, что эти люди — то есть скандинавские викинги — суть то же самое, что русы. Очередной восточный набег в 943 году, по-видимому, был предпринят с целью утверждения господства на Каспийском море. Во время этого набега русы захватили город Барда на территории современного Азербайджана и несколько месяцев грабили его окрестности. Только благодаря вспышке дизентерии на флоте викингов исламским силам удалось изгнать русов из региона

416.Русы продолжали развиваться политически, и их власть могла принимать разнообразные формы, — возможно, на востоке тоже были гидрархии. Эти набеги почти наверняка привели к росту напряженности между русами и хазарами, чьи земли русы неизбежно пересекали по дороге к Каспию. В 960-х Святослав Киевский — человек явно скандинавского происхождения — пошел войной на хазар и разрушил их столицу Атиль, тем самым заложив основы господства русов на всем протяжении Волги. Набеги между Черным и Каспийским морем продолжались до XI века

417.По мере того как могущество русов росло, значение восточных путей, ведущих к хазарам, уменьшалось, а речная торговля между севером и югом была реорганизована и поставлена на поток, причем Киев стал одним из главных звеньев этой цепи (другим стал Новгород). По-видимому, примерно в это же время у русов возникла подлинная государственная идентичность. В конце X века государство Русь стало главным действующим лицом в сложном и изменчивом политическом спектакле дипломатических переговоров, предательств и войн. Важно отметить, что Русь была неразрывно связана с Европой, и начиная с X века правители Восточной Скандинавии отдавали своих дочерей в жены новгородским и киевским князьям. В Скандинавии даже было особое название для этого речного пути — Garðariki, «страна городов»

418.Со временем русы стали более активно и агрессивно утверждать свои права на речную торговлю. Хотя их существование во многом зависело от рынков Византийской империи, противоречия между русами и имперскими силами нередко выливались в открытые столкновения. Византийские источники отмечают, что русы даже совершили несколько крупных нападений на Константинополь. Рассказывают, что после одного такого штурма, не сумев прорваться за массивные стены города, предводитель русов в знак презрения прибил свой щит к воротам. Великолепный, хотя и совершенно неожиданный памятник русам представляет собой монументальный Пирейский лев — мраморная статуя IV века до н. э., сейчас расположенная у входа в венецианский Арсенал (украденная во время одной из войн раннего Нового времени), но когда-то украшавшая причал в Афинах. Плечи и бока льва покрыты прихотливыми руническими надписями, создание которых, вероятно, потребовало времени, усилий и мастерства

419.Как минимум в начале X века некоторые русы были, по сути, речной полицией — охраной, гарантировавшей безопасность торговых путей. Если вспомнить людей из погребальных камер в Бирке — конных стрелков с изогнутыми луками и специальными кольцами на больших пальцах, — русы выглядят как военная элита, перенимавшая лучшие элементы снаряжения и тактики тех народов, с которыми им доводилось сталкиваться. Узорные шелка и кафтаны встречаются в захоронениях по всей Скандинавии. Изображенные на картинных камнях Готланда воины в широких мешковатых штанах, характерных для персидского и арабского костюма, также позволяют заключить, что в одежде викингов было много чужеземных заимствований. У людей из упомянутых погребальных камер были доспехи византийского типа и ламеллярные панцири, как у конных степных кочевников Евразии — при этом анализ изотопов и геномный анализ показывают, что они сами были родом из Скандинавии. Можно сказать, это была почти униформа — не в смысле идентичности всех предметов одежды и снаряжения, а в узнаваемом репертуаре символов и стилей (один ученый назвал это «военной формой тюркского образца»)

420.Те, кому удавалось вернуться домой, возвращались изменившимися, принося с собой опыт увиденного и совершенного в «стране городов». Некоторые саги, хотя это и поздний источник, описывают, какие трудности испытывают люди, вернувшиеся в Исландию после долгих лет варяжской службы на востоке. Очевидно, те качества, которые они приобрели в чужих землях, сильно отличали их от бывших соседей. Возможно, у них изменились моральные ориентиры, или они страдали от того, что мы могли бы назвать посттравматическим стрессовым расстройством

421.Женщины русов несколько раз упоминаются в сочинении ибн Фадлана, который описывает лично виденные им костюмы и украшения. Из его слов мы заключаем, что группы скандинавских торговцев, направляющиеся на юг в Византийскую империю, путешествовали с семьями — точно так же, как крупные разбойные флотилии в Европе в IX веке. Это любопытное наблюдение пока еще не было должным образом изучено. Разумеется, интимные и семейные связи в таких условиях могли принимать самые разные формы. Живший в конце IX века знаменитый викинг по имени Гейрмунд Хьёрсон был сыном норвежского торговца и женщины из народа самоедов из Северной Сибири. Он был таким смуглым и имел настолько необычную внешность, что получил прозвище heljarskinn, «Чернокожий». При этом он не только не страдал от общественного презрения, но и стал одним из выдающихся людей Исландии

422.Тяготение русов к византийскому миру прослеживается и далее. Тот факт, что они стали называть новоприбывших из Скандинавии словом «варяги», указывает на явное стремление дистанцироваться от своих балтийских корней: Киевское государство создавало свое будущее и вместе с тем, по-видимому, аккуратно переписывало прошлое

423.Уже в 840-х годах в своей «Книге путей и стран» арабский географ ибн Хордадбех отмечал, что купцы-русы привозили в Багдад свои товары по суше на верблюдах с побережья Каспийского моря. С ними были славяне, выступавшие переводчиками, когда русы хотели поговорить с арабами, но, судя по ряду признаков, некоторые скандинавы сами говорили по-арабски. Письменность была частью их визуальной культуры — они делали пометки (обычно неверные) на торговых гирьках, показывая, каким якобы должен быть «правильный» вес. В Багдаде, продолжает ибн Хордадбех, русы притворялись христианами, поскольку с тех, кто поклонялся одному богу, брали меньше налога

424.В центре, окруженные необыкновенными садами, стояли дворец халифа, административные здания и главная мечеть. В IX веке на пике расцвета в Багдаде и его пригородах проживало до девятисот тысяч человек, что делало его на тот момент одним из крупнейших городов мира — даже больше, чем Константинополь

425.Находки множества импортных арабских предметов, часто с надписями религиозного содержания, натолкнули некоторых ученых на мысль о побывавшей в Скандинавии безуспешной мусульманской миссии. Археологи обнаружили в Швеции и на Аландских островах кадило и несколько бронзовых фляг, все с исламскими религиозными надписями. Возможно, изначально фляги имели какую-то связанную с богослужением функцию — например, в них очищали воду для омовения перед молитвой. Стоит упомянуть и о том, что на каждой арабской монете имелось обращение к Богу. Хотя эта гипотеза труднодоказуема, в целом она вписывается в общую картину — известно, что аналогичные усилия были приложены ради обращения в ислам степных народов

426.Путешественники с Ближнего Востока, несомненно, тоже иногда попадали в Скандинавию. Одна из женщин в Осебергском ладейном захоронении, по-видимому, была родом из Персии, и следует помнить, что она также удостоилась самых пышных похорон из всех, известных на территории Скандинавии. Благосклонный прием встречали и другие арабские гости — так, в Дании был осыпан королевскими милостями красивый андалусский посланник аль-Газаль

427.Русы торговали со всеми одновременно на рыночных площадках, куда стекались с той же целью торговцы из самых разных земель. В одном из таких мест в 922 году ибн Фадлан записал прагматичную молитву путешествующего руса, который делал подношения деревянным столбам на рынке в Булгаре на берегу Волги:

Пошли мне богатого купца с множеством динаров и дирхемов, который купит у меня все, что я пожелаю, и не будет торговаться о цене, которую я назначу

428.Работорговля оставила и другие следы — например, масштабное строительство городищ в польском государстве Пястов началось почти одновременно с притоком туда первых дирхемов в 940 году. Похоже, поляки строили оборону от хищнических набегов русов, о которых говорится в арабских источниках

429.Товары, прибывающие с Великого шелкового пути в Северную Англию, — трудно найти более подходящий символ свершений скандинавов в эти два столетия и места отдельных людей в этой картине

430.То, что некоторые люди верили в единого Бога, его воскресшего Сына, Святого Духа и святых, было известно скандинавам по крайней мере с VII века, возможно и намного раньше. Отправляясь с товарами в другие страны, они встречали там христианских праведников; останавливаясь в чужих городах и поселениях, видели священников. Иногда христиане появлялись у них на родине — в Скандинавии позднего железного века никого не удивляли иностранцы и их вера в разнообразных богов, среди которых был и тот, кого сами скандинавы называли Белый Христос

431.Даже во время первых набегов викинги выбирали монастыри именно потому, что знали, что они собой представляют, или, как минимум, хорошо представляли, что можно найти внутри

432.По-видимому, скромная попытка принести в Скандинавию христианство была предпринята еще до набегов, в начале VIII века. В силу близости к Европейскому континенту первыми, к кому направилось Слово Божие, стали датчане. Английский священник Алкуин, с таким возмущением писавший о нападении на Линдисфарн в 793 году, составил краткие жизнеописания своих предшественников-миссионеров, в том числе Виллиброрда из Нортумбрии, который пересек датскую границу примерно в 710 году. Очевидно, Виллиброрд смог убедить очень немногих, но ему все же разрешили уйти и увести с собой примерно тридцать юношей, чтобы обучить их Священному Писанию

433.Об этом важно упомянуть, поскольку среди пленников, захваченных викингами в разбойных походах, очевидно, были монахи и послушники. Мы не знаем, что случилось с этими людьми, но возможно — и даже вполне вероятно, — некоторые жители Скандинавии получили первое представление о христианской вере благодаря сбивчивым рассказам своих напуганных новых трэллов

434.Слово «Хельго» означает «Святой остров»; туда привозили ритуальные артефакты разных религий. Самый впечатляющий из них — бронзовая статуя Будды VI века, созданная в долине Сват на границе Афганистана и, вероятно, попавшая в Скандинавию с восточных торговых путей. Будду приспособили к обстановке, надев ему на руку и на шею кожаные кольца, такие же, как на найденных в датских болотах деревянных фигурах (предположительно) богов. Христианские державы континентальной Европы использовали любые доступные средства для распространения своей веры. Через три года после возвращения Эббона Реймсского из Дании при франкском дворе появился политический изгнанник по имени Харальд Клак. Он заявил, что был силой лишен власти в результате внутреннего конфликта в Дании, и просил помощи у императора. По-видимому, император ответил, что поможет ему делом, только если тот примет крещение, и Харальд и его свита были должным образом обращены в новую веру. На обратном пути в Данию его сопровождал миссионер Анскар, основавший некий монастырь севернее реки Эльбы. Этому человеку предстояло сыграть важную роль в процессе распространения христианства

435.Вероятно, совсем не случайно ранние христианские миссии действовали в первую очередь через скандинавских правителей. Высшая знать эпохи викингов обладала и светской, и ритуальной властью и могла влиять на взгляды своих подданных в этом отношении. Церковь старалась наладить контакт с властью, чтобы способствовать скорейшему обращению Севера «сверху вниз», как это произошло в IV веке в Римской империи. Миссионеры быстро осознали, что покровительство крещеного скандинавского короля приносит тысячи простых новообращенных

436.Увлекательные данные о характере и реалиях первых миссий можно получить из таких источников, как созданные около 968 года «Деяния саксов» Видукинда Корвейского, где описано обращение в христианство датского короля позднего времени. Контекст королевского крещения выглядит довольно двусмысленно, из чего становится ясно, что, хотя датчане во многих смыслах являются христианами, они также охотно хранят многие из своих прежних верований. Задача миссий заключалась не в обращении как таковом, а в практической деятельной демонстрации силы Христа

437.О том, как это выглядело на практике, мы можем узнать из замечательного сочинения под названием «Гелианд» — «Спаситель». Текст написан на древнесаксонском языке в первой половине IX века и представляет собой пересказ Евангелия для германской аудитории, адаптированный с учетом ее вкусов и по форме напоминающий скандинавскую сагу, только с библейскими героями. В нем можно прочесть о рождении Иисуса в Галилейланде, о его походе в Йерусалимбург и о том, что Господь живет в большом небесном чертоге (очевидно, в Вальхолле). Молитва «Отче наш» написана «тайными рунами», апостол Петр стоит на страже у врат Хель (с одной буквой L) и так далее. Искушение Христа происходит в северной глуши, где обитают неясные силы, «могущественные существа», по-видимому живущие среди деревьев (возникает вопрос, как это соотносится с традиционными скандинавскими верованиями и какая их часть была известна христианским священникам). Аналогичным образом учеников Иисуса называют его дружинниками, уподобляя их свите военного вождя, а Тайная вечеря превращается в «последний пир в медовом чертоге». Даже Бога награждают одиническими эпитетами — «Победоносный вождь» и «Вседержитель». Именно такую проповедь приносили в Скандинавию первые миссионеры. Здесь, как во многих других случаях, они применяли привычную тактику, соединяя христианскую доктрину с изначальными верованиями и преданиями Севера. Высказывались предположения, что обращение скандинавов в христианство было чисто формальным — они признавали внешние атрибуты веры и регулярно ходили в церковь, но на деле это была лишь видимость, прикрывающая сохранившиеся в глубине старые обычаи. В свете споров о загробной жизни и ее различных направлениях, в том виде, как они представлены традиционными верованиями и новой религией, возникает вопрос, могли ли люди эпохи викингов самостоятельно решать, куда они хотели бы отправиться после смерти. Если да, то как они относились к вере, в которой судьба бессмертной души человека зависела от того, прожил ли он жизнь определенным образом? Трудно переоценить, насколько чуждой им могла казаться эта концепция, хотя сегодня она стала краеугольным камнем многих мировых религий

438.Сложившееся положение косвенно отражает тот факт, что процесс христианизации начал приносить реальные плоды только в X веке, и в большинстве регионов причиной распространения новой религии стало крещение королей. Привлекательность христианства для скандинавских правителей (в отличие от их подданных) объяснялась несколькими причинами. Одной из них была возможность более эффективного налогообложения благодаря упорядоченному разделению территории на приходы и епархии. Право на управление ими даровал король — это служило еще одним мотивирующим стимулом для его сторонников и в конечном итоге укрепляло власть монарха

439.Жестко регламентированный христианский ритуальный календарь определял, что люди могли есть, когда они могли работать и как должны были себя вести; церковь уделяла самое пристальное внимание даже интимным сторонам их жизни. Это был мощный инструмент власти, и короли быстро это осознали. Положение и права королей также получили божественное обоснование, но иначе, чем раньше, когда они претендовали на родство с Одином и другими скандинавскими богами. Церковь приобрела политическое влияние как советница короны и со временем стала играть незаменимую роль в управлении государством. Церкви и монастыри обеспечивали широкое распространение христианской власти, притом их иногда возглавляли представители светской знати и их родственники. Может показаться, что отношения между неуклонно наступающей церковью и растущим государством были вполне крепкими, но в действительности ситуация была гораздо менее устойчивой, не в последнюю очередь из-за сопротивления сельского населения, которое имело совершенно иные представления о природе власти, ее происхождении и формах ее проявления и употребления. Изменения в расстановке региональных сил, внутренние войны и политические убийства могли затормозить и даже полностью остановить распространение христианства до тех пор, пока к власти не приходили, самостоятельно или с некоторой поддержкой, более соответствующие целям церкви правители

440.Первым крупным проектом Харальда был административный центр, а не королевская резиденция, что свидетельствовало о принятии христианства, но на местных условиях. Монументальность этого комплекса выдает довольно сложные отношения с империями Европы — он создан с явной оглядкой на европейские атрибуты власти и одновременно с явным намерением поддержать «исконно датские» традиции

441.Харальд не только провозглашал себя сувереном и заявлял об обращении страны в другую веру, — он написал об этом в каменной книге. Вопрос о том, действительно ли Харальд завоевал Данию, или просто присоединил некоторые территории, или даже просто унаследовал земли после смерти отца, по-прежнему остается открытым, и в этом случае камень из Еллинга следует рассматривать скорее как элемент политической пропаганды, а не как достоверное свидетельство королевских достижений

442.Помимо этого, он, очевидно, нападал на своих противников и просто несогласных в сфере ритуального самовыражения и идентичности. В годы его правления были осквернены и разграблены предположительно королевские корабельные захоронения в норвежском Вестфолде, о которых мы говорили выше. Очевидно, Харальд стремился нейтрализовать предков людей, которых пытался подчинить себе, что лишний раз подтверждает, какую важную роль эти монументальные курганы играли в психологическом ландшафте викингов

443.Германский императорский двор был не только врагом, но и примером. Возможно, это объясняет некоторые особенности Еллинга, который выглядит как имперский памятник Богу и самому Харальду, воздвигнутый в  подражание памятникам европейских, особенно германских, христианских королей

444.За два десятилетия правления Харальда Датское королевство превратилось в централизованное номинально христианское государство. Однако эти процессы вызвали немало сопротивления и недовольства. Произведенные Харальдом обширные радикальные изменения, а также огромные трудозатраты, которых они явно потребовали, привели к усилению политических волнений в Дании в 980-е годы. Около 987 года началось открытое восстание, которое возглавил собственный сын Харальда, Свен Вилобородый. Разразилась гражданская война, Харальд вскоре был убит, многие построенные по его приказу сооружения разрушили. Были сожжены крепости в Треллеборге и укрепления в Еллинге. После этого центр власти переместился на восток от Еллинга в Зеландию, где в конце X века, в противовес наступлению христианства, произошло возрождение язычества (особенно процветал культ Одина, судя по всему, никогда не исчезавший полностью)

445.В некоторых свободомыслящих уголках мира викингов, таких как Готланд, христианской вере потребовались столетия, чтобы найти точку опоры. На этом балтийском острове умерших продолжали хоронить с соблюдением полного языческого ритуала до конца XII века, в то время как христиане в соседних усадьбах совершали собственные обряды

446.Лишь в XI веке христианство начало по-настоящему менять повседневную жизнь в Скандинавии. Жители одной соседской общины могли десятилетиями без явных противоречий исповедовать и старую, и новую веру. Первые церкви были очень маленькими — простые однозальные деревянные постройки вмещали только семьи знатных людей, по заказу которых и были построены. Формальное богослужение в освященном здании предназначалось для богатых, и такое положение вещей как минимум поначалу полностью устраивало и церковь, и государство

447.Также представляют интерес попадающиеся время от времени амулеты в виде так называемого крестомолота Тора — этот явно неслучайный двойственный символ можно было воспринимать и так и этак. Возможно, подобные подвески носили, чтобы сообщить о приверженности обеим верам — в определенных обстоятельствах это могло оказаться выгодным

448.Возможно, христианство в Швеции тогда считалось экзотикой, и включение креста в набор магических инструментов должно было помочь женщине подчинить себе тайные силы новой религии и усилить ее магическое искусство. В других случаях новообращенные христиане, вероятно, хоронили своих родителей, соблюдая обряды новой веры, но включали в погребение атрибуты старой религии, которые, как им было известно, предпочли бы их близкие. В обществе, где, по-видимому, не было особого предубеждения против новых духовных идей, могло существовать множество промежуточных вариантов, и даже члены одной семьи не обязательно разделяли одни и те же религиозные убеждения (в сагах встречается немало примеров многоконфессиональных семей)

449.Рунические камни, которые мы привыкли видеть серыми и выветрившимися, когда-то были ярко окрашены. Знаки и рисунки выделяли черной краской (чаще всего из сажи), а также красной и белой краской на основе оксида свинца. Большинство имеют форму вертикально стоящих камней и установлены в каком-то особом месте, но иногда надписи (обычно это крест и молитва о спасении души умершего) вырезаны на поверхности крупных валунов. Возможно, некоторые камни отражают попытки освятить землю перед постройкой церкви. Присутствие рунического камня само по себе могло указывать на христианское захоронение на тех кладбищах, где продолжали проводить традиционные похороны по старому обычаю. Рунические камни нередко встречаются в кладке первых средневековых церквей. Несомненно, люди понимали смысл этих памятников и тем самым как бы привлекали предков в лоно христианской общины, наконец получившей место поклонения и настоящее кладбище во дворе церкви

450.Есть также рунические камни, подтверждающие, что в XI веке скандинавы совершали паломничества в Иерусалим (это отражено и в исландских сагах). Это было поистине грандиозное начинание, и вряд ли на него отваживались люди, не до конца разобравшиеся в своей вере

451.Интересно, что все найденные в Бирке нательные кресты обнаружены в женских могилах. Может быть, женщин привлекали христианские представления о загробном существовании, надежда на счастливую вечную жизнь на небесах и возможность повлиять на свою судьбу посредством определенных действий в земной жизни, тем более что Вальхолл или Сессрумнир предназначались в первую очередь для мужчин. Повышение гендерного равенства на фоне перехода в другую веру может объяснить количество установленных от имени женщин рунических камней или записей о построенных на их средства мостах (мост символизировал путь души к Богу). Впрочем, церковь едва ли стремилась поддерживать равноправие и во многом ограничивала свободу воли женщин. В традиционной северной системе взглядов женщины обладали значительной властью и контролировали доступ к другим мирам, — все это было перечеркнуто христианством. Статус женщины в семье также понизился. По сути, лишение женщины главенства в этой сфере было частью стратегии церкви, стремившейся получить доступ к семейной ячейке и, следовательно, к родственным сетям, игравшим центральную роль в реальном осуществлении власти в жизни Скандинавии

452.Введение строгого религиозного календаря с большим количеством церковных праздников и периодов воздержания от определенных продуктов изменило характер рыболовного промысла. По найденным рыбьим костям можно заключить, что в эпоху викингов ловили в основном пресноводную речную рыбу, хотя изредка встречаются глубоководные виды, добытые на морских «удаленных участках». Но только в XI веке морская рыба, согласно археологическим данным, начинает появляться повсюду и в значительном количестве. Особое внимание уделялось глубоководному рыбному промыслу в Северном море, — он не только удовлетворял созданный христианской церковью спрос, но и был связан с расширением городов и торгово-обменного потенциала. В результате этих процессов возник новый международный рынок сушеной рыбы

453.Новые города, наоборот, с самого начала задумывались как опора христианской власти королей, средство служения и Богу, и мамоне. В некоторых случаях это привело к небольшому пространственному сдвигу — новый город перетягивал на себя функции старого рыночного центра, постепенно отходившего на второй план. Например, на рубеже XI века в Дании был основан город Роскилле, который стал преемником соседнего Лейре. То же самое произошло в 980-х годах в Центральной Швеции, где Бирку затмила выросшая по соседству Сигтуна. Во многих случаях вскоре после основания новых городских центров в них строили церкви, иногда также монетный двор. Например, в Сигтуне примерно с 995 года чеканили монеты для ее основателя, короля Олафа (Олофа, Улофа) Шётконунга (его вполне недвусмысленное прозвище означает «налоговый король»)

454.Поначалу торговля не играла большой роли в жизни Сигтуны или Роскилле — эти и другие города воспринимались главным образом как королевские административные центры, а не как рынки. Сдвиг от Бирки к Сигтуне не подразумевал непосредственного перемещения людей и функций из одного места в другое — этот процесс происходил спонтанно и неравномерно, поскольку новый город был не эмпорием, а символическим центром нового типа власти

455.Города были средоточием христианских богослужений и погребений, главным местом размещения церквей, святынь и мест паломничества. Церковь поощряла развитие в городских центрах культа святых; первые короли, способствовавшие распространению христианства, быстро были канонизированы и подняты на щит как национальные герои и вдохновители религиозного объединения. Эти поздние города можно рассматривать как «порты веры», надежные каналы внедрения христианских идей и практик под покровительством и защитой королей и при поддержке власти, подчеркнуто проводящей официальную религиозную линию. Население новых городов было довольно разнородным. Жители Сигтуны резко отличались от жителей сельских общин, поскольку прибывали из самых разных уголков Северной, Центральной и Восточной Европы, а также Британских островов. Важно отметить, что это было именно проявление мобильности, а не постоянная миграция — люди много перемещались в своей повседневной жизни. Примерно половина жителей Сигтуны не были местными жителями, причем женщины путешествовали больше, чем мужчины. Судя по надписям на рунических камнях, в городе действовали гильдии, по всей видимости из Фризии (современные Нидерланды), а также элементы прибалтийской и финской диаспоры, столетиями существовавшей в Южной Скандинавии. Новый расцвет городов отнюдь не означал перехода всей местной власти в руки короля и церкви. Сельские общины по-прежнему хранили верность своим старейшинам и вождям, и эти противоречия явно довольно долго существовали еще в Средние века

456.Иерархия рынков продолжала существовать, с той лишь разницей, что теперь главное место в ней занимали королевские города, потеснившие некогда величественные эмпории

457.Скандинавское общество менялось под воздействием множества внешних факторов, и перед его правителями возникали новые возможности и новые вызовы. Можно без преувеличения сказать, что в конце X и начале XI века как минимум в регионе Северного моря новые короли викингов начали проявлять имперские амбиции

458.В конце X века Скандинавию охватила новая волна внутренних беспорядков. Стоит заметить, что на Севере это было в порядке вещей, и междоусобные распри составляли неизменную часть политической картины начиная с позднего железного века. Но теперь они стали намного масштабнее и выглядели уже как войны между быстро сформировавшимися крупными государствами

459.В 980-х годах, пока Свен Вилобородый укреплял свою власть в Дании, викинги снова начали нападать на Англию. Однако, в отличие от набегов конца VIII и IX века, нападения этого периода совершали крупные, хорошо организованные флоты под командованием скандинавских королевских особ — новых влиятельных игроков в регионе Северного моря

460.В захоронении в Уэймуте обезглавленные тела 50 человек были сброшены в старую каменоломню. Могила датируется 970–1025 годами, изотопный анализ показывает, что большинство мужчин были выходцами из самых разных регионов: Арктика, субарктическая зона и Южная Скандинавия, Северная Исландия, Россия и Балтийское побережье. Этот географический разброс напоминает о действовавших столетием ранее крупных армиях времен гидрархии

461.Амбициозным и успешным военным вождям без короны, таким как Олаф Трюггвасон, полученные от осажденных англичан крупные выплаты давали возможность претендовать на скандинавский трон. Именно так поступил Олаф в 995 году: он вернулся в Норвегию и назначил себя королем после смерти ярла Ладе Хакона Сигурдссона. В правление Олафа в Норвегии начали чеканить первые монеты. Они были оформлены по образцу современных английских монет (слишком хорошо знакомых викингам, поскольку именно ими от них откупались в огромном количестве), с христианской символикой и надписью, провозглашающей Олафа королем норвежцев

462.Силой завоевав Данию в поднятом против отца роковом восстании в конце 980-х годов и вернув себе утраченное норвежское наследство у Свольдера в 999 году, еще через 14 лет Свен стал первым викингским королем Англии

463.Неуклонно крепнущая со времен заселения в IX веке Исландия создала условия для смелого социального эксперимента, во многих отношениях прямо противоположного тому, что происходило на родине викингов. Подобно воинственным гидрархиям прежних времен, исландцы построили собственный социальный порядок, нечто новое и ни на что не похожее. Дикая природа огненного острова, усеянного вулканами, огромными равнинами черной лавы и ледниками, как нельзя лучше отражала дух зародившейся на нем культуры

464.Из всех территорий, занятых диаспорой викингов, Исландию меньше остальных затрагивали господствовавшие в Скандинавии социальные и политические тенденции. Она всегда шла не в ногу — остров поселенцев-первопроходцев, живущих без правителей в эпоху королей, республика независимых крестьян во времена становления централизованных государств. Эти противоречия бросались в глаза уже в конце IX века, когда заселение острова только начиналось на фоне растущей власти морских конунгов. Основное население Исландии, как мы видели, имело сложный состав: мужчины из Норвегии и поселений на шотландских островах, немного скандинавских женщин и гораздо больше женщин из региона Ирландского моря

465.Вопрос ресурсов в Северной Атлантике всегда стоял достаточно остро. Исследование флоры в период после заселения подтверждает широкомасштабное освоение земель и вырубку деревьев. Важно понимать, что захватывающие пустынные пейзажи, привлекающие сегодня туристов, были такими отнюдь не всегда — они появились именно благодаря викингам. Когда скандинавы пришли в Исландию, остров был покрыт густыми лесами. Однако деревья вскоре вырубили для строительства — всем нужны были дома, мастерские и тому подобное. Кустарник, который использовали как топливо, тоже быстро закончился. Через одно поколение после прихода первых поселенцев характер местности безвозвратно изменился. Это не только ускорило эрозию почвы, но и привело к резкому росту спроса на древесину начиная с X века. Когда деревья исчезли, жизненно важным ресурсом стал плавниковый лес, прибитый к берегу водой. Право на его сбор строго регламентировалось и контролировалось

466.Самые ранние постройки на острове сделаны из местной древесины, в дальнейшем дерево пришлось импортировать. Богатые поселенцы могли даже привозить свои дома с собой, наподобие конструктора. Команда работников всего за 2–3 дня разбирала дом на составные части, и этот набор деталей доставляли из Норвегии в Исландию, а затем и в Гренландию. Отчасти это объясняет, почему в североатлантических колониях так часто встречаются постройки одного и того же постоянного размера. Дерево стало дефицитом, но необходимость в теплых и сухих жилищах никуда не исчезла, поэтому основным строительным материалом стал дерн. Для возведения стен типичного длинного дома

467.Исландия так и не приспособилась к денежной экономике эпохи викингов, и на ее территории встречается очень мало серебряных кладов. Ведущую роль в системах обмена играли другие товары, главным из которых была, по-видимому, домоткань (вотола) — грубая и тяжелая шерстяная ткань саржевого переплетения, широко и повсеместно используемая в домашнем обиходе. Это был не только ценный ходовой продукт для внутреннего рынка, но и важное средство дальнейшего торгового обмена. Остров не был отрезан от внешнего мира и вел активную торговлю с другими североатлантическими колониями, а также со Скандинавией

468.В отличие от Норвегии, где короли подчинили народные собрания своей власти, в Исландии управление почти целиком находилось в руках парламентов, которые создавали и обновляли законы и рассматривали судебные дела. Один из первых тингов начал собираться на продуваемом всеми ветрами полуострове Тингнес близ Рейкьявика. Региональные собрания проводили и в других областях. Около 930 года национальный парламент альтинг был учрежден в Тингвеллире — величественной рифтовой долине, образованной расхождением континентальных плит Евразии и Северной Америки. За соблюдением законов альтинга следили 36 goðar (годи), или вождей, игравших ведущую роль в исландской политике. В 960 году систему переработали: остров разделили на четыре равные части, в каждой из которых собирались три региональные ассамблеи, которыми, в свою очередь, руководили трое вождей-годи

469.Несмотря на стремление исландцев разработать новую систему правления, их дивный новый мир был далеко не безмятежной утопией. Основу сюжетов многих саг составляет затяжная кровная вражда между соперничающими семьями и политическими фракциями и соседские ссоры, перерастающие в грабежи и убийства. В Средние века вместе с постепенным расширением власти годи росли и ставки в этих спорах, что дополнительно подогревало междоусобные распри. В конце концов внутренние конфликты прикончили Исландскую республику — бесконечная спираль насилия разорвалась только после того, как в XIII веке Норвегия взяла эти территории под свой непосредственный контроль

470.Еще одну серьезную угрозу социальной стабильности представляли изгои — люди, объявленные вне закона, особенно потому, что они расхищали чужие запасы. Известно несколько мест их убежищ, а некоторые из них стали героями множества фольклорных произведений

471.Распространение христианства в Скандинавии, не в последнюю очередь в Норвегии, отразилось и на Исландии. Поселенцы смотрели в будущее и обсуждали свои варианты. В «Книге об исландцах» говорится, что решение о переходе в христианскую веру принял законоговоритель Альтинга, дабы положить конец трениям между приверженцами новых верований и упорными традиционалистами. Помедитировав под плащом в подобии шаманского транса, он высказался за обращение в христианство, но с некоторыми интересными оговорками: отныне исландцы будут называть себя христианами, но по-прежнему могут совершать в своих домах старые ритуалы, есть конину и, при желании, оставлять детей на произвол судьбы (что в очередной раз показывает: практика инфантицида все-таки существовала)

472.Гренландские скандинавы, безусловно, демонстрировали все признаки скандинавской идентичности, но, как и на Фарерских островах и в Исландии, эти сигналы имели ряд местных особенностей, возникших под влиянием окружающей среды. Например, здесь прослеживается довольно высокий уровень грамотности — рунические надписи сравнительно более распространены, чем где-либо еще в мире викингов, а область их применения гораздо шире. На некоторых предметах есть знаки собственности — например, в районе Ватнахверфи найдена лопата с надписью «Гуннар владеет» и веретено со словами «Сигрид сделала». Хотя сами по себе эти надписи довольно обыденные, они говорят о широком распространении рунической письменности в быту и о большом значении быстрой и точной коммуникации. Надписи из позднескандинавской Гренландии свидетельствуют о существовании развитого культа Девы Марии — ее имя находят на предметах повседневного обихода, например пряслицах. Возможно, это была некая разновидность фронтирной религии, из тех, что иногда пускают в сознании переселенцев неожиданно глубокие корни

473.Суровые условия, тяготы и опасности жизни на окраинах Северной Атлантики сами по себе могут служить гораздо более правдоподобным объяснением необычайных морских путешествий и открытий, чем якобы присущая скандинавам от природы тяга к приключениям. Фарерские острова, Исландия и Гренландия были обнаружены по чистой случайности людьми, чьи корабли сбились с курса в плохую погоду, — никто из них не устремлялся просто так к далекому горизонту. Также важно помнить, что многие из этих путешественников бесследно пропадали в море и их никогда больше не видели. О них не писали в сагах — они выходили в воды Атлантики и исчезали из истории. И, судя по шокирующе лаконичным (на взгляд современного человека) упоминаниям в сагах, такие потери считались естественной частью морской жизни

474.С учетом географических данных саги и археологических данных ученые сегодня сходятся во мнении, что коренные жители, с которыми столкнулись скандинавы, вероятно, были предками беотуков, в раннее Новое время проживавших на всей территории Ньюфаундленда. Их история трагически закончилась в эпоху колониализма: в 1829 году беотуки были официально объявлены вымершими, хотя некоторые представители этого народа, возможно, еще какое-то время жили в XIX веке

475.Ясно, что скандинавы неоднократно возвращались в Винланд и, находясь там, продолжали контактировать с местным населением. При раскопках могилы в Западном поселении в Гренландии найден мужчина, умерший от нанесенной стрелой раны. Оставшийся в его теле наконечник стрелы изготовлен представителями коренных народов Северной Америки. Судя по всему, путешественник получил ранение где-то в Винланде, но успел добраться до дома и там скончался. В другой гренландской могиле найдены фрагменты покрывала из шкуры степного бизона. Оно могло попасть через внутренний обмен на восточное побережье, а оттуда в руки какого-то скандинава из Гренландии; вероятно, покрывало так ему нравилось, что его даже похоронили в нем. К северу от Л'Анс-о-Медоуз вырисовывается совсем другая ситуация. В последние годы появляется все больше подтверждений контактов скандинавов с народами арктической Канады и дальнего северо-западного края Гренландии — палеоэскимосами Дорсета и позднее с иннуитами Туле. О торговых контактах говорит ряд находок, сделанных в местах, ассоциирующихся с аборигенными народами: точильные камни и артефакты из мыльного камня с Баффиновой Земли и Северного Лабрадора, небольшие детали металлических изделий, найденные на побережье Гудзонова залива и Гудзонова пролива. Судя по всему, как минимум один скандинавский корабль потерпел крушение в арктических широтах у берегов Канады — на стоянках иннуитов найдены подобранные ими артефакты, в том числе железные инструменты и характерные гвозди, которыми скрепляли доски корабельного корпуса

476.Норвегия и Дания сохраняли относительную политическую целостность, но в Средние века их еще долго сотрясали гражданские войны, на самом деле не слишком отличавшиеся от междоусобиц эпохи викингов. Разница состояла в том, что теперь династические фракции боролись за короны целых стран, а не за клочки земли и власть в небольших уделах. Заграничные набеги продолжались, но уже как элемент международной политики, а не как проявление пиратских амбиций; в некотором смысле эти последние умерли вместе со Свеном Вилобородым, который так недолго наслаждался своим успешным завоеванием Англии в 1014 году. Впрочем, стоит заметить, что для тех, кого грабили викинги, разница в любом случае была невелика. Как ни парадоксально, средневековые скандинавские короли тоже совершали набеги, но уже в новом контексте — в контексте Крестовых походов. В конце XI века и далее они вели священную войну, не отходя далеко от дома, против балтийских племен, еще сопротивлявшихся христианству, а также, разумеется, непосредственно в Святой земле

477.На своих заморских территориях норвежская корона сохраняла не слишком прочный контроль над Гебридами до 1260-х годов, но в то же время фактически приняла под свое управление Исландию, положив конец существованию многовековой общинной республики. Оркнейские и Шетландские острова, прибежище гордых и независимых пиратов-рыбаков, оставались неоспоримо скандинавскими до их аннексии Шотландией в XV веке. В отличие от Норвегии и Дании Швеции потребовались столетия, чтобы наконец обрести целостность и в политическом, и (до определенной степени) в религиозном отношении. У Олафа Шётконунга, Короля налогов, имелась небольшая база власти в Сигтуне, но это было далеко не все королевство. Глубоко укорененная племенная вражда между народами свеев и гетов по-прежнему раскалывала всю страну от центральных равнин до озерных земель. Церковь была сильна в южных землях, остававшихся под властью датского престола до XVII века. Но в долине озера Меларен дело обстояло иначе: старые верования жили рядом с новыми до XII века, а за закрытыми дверями, вероятно, и гораздо дольше

478.Среди бывших колоний викингов только Нормандия сохранила свои изначальные границы и даже сейчас по ощущениям сильно отличается от остальной Франции — отождествление со своими скандинавскими корнями в этой провинции иногда приобретает политическую окраску. Герцогство продолжало существовать и в Средние века, чему естественным образом способствовал тот факт, что его правитель занимал трон Англии. На Британских островах Йоркшир и север столетиями сохраняли глубинный скандинавский характер, яростное стремление к независимости — наследие того времени, когда Эйрик Кровавая Секира оборонялся от южных англичан; не случайно почти весь север поддержал вторжение Харальда Сурового в 1066 году. В слегка разбавленной форме то же самое можно наблюдать и на землях бывшего Данелага. Культурное и языковое наследие Великой армии переселенцев не исчезло полностью — оно смешалось с развивающейся английской идентичностью (отчасти порожденной необходимостью дать отпор викингам) и создало новые поселения, новые торговые связи и новую жизнь

479.Мир русов пошел другим, отдельным от Скандинавии путем, но тем не менее оставался полностью интегрированным в европейскую политику. Восток никогда не был изолированным и обособленным. Продолжался расцвет Киева, и его князья стали силой, с которой приходилось считаться. Северный аналог и временами соперник Киева со временем даже удостоился собственного аристократического титула — этот город называли Господин Великий Новгород. Привезенные оттуда меха согревали английских монархов в тюдоровские и елизаветинские времена. Викингские корни речных voyageurs, странствующих торговцев, никогда не были полностью забыты, и эта связь время от времени оживала в политических, культурных и прочих альянсах

480.Судьба скандинавского Винланда была связана с судьбой родины его исследователей, но у этой истории есть собственный краткий эпилог. В 1121 году епископ Гренландии «уехал искать Винланд» и безвозвратно исчез. В 1347 году до Исландии добралось побитое бурями судно, сбившееся с курса на пути домой в Гренландию; его команда заготавливала лес на побережье Лабрадора — для скандинавов Маркланда. Очевидно, память о далеком западе еще была жива в Северной Атлантике, если в XIV веке можно было без особого интереса отметить, что люди рубили там деревья

481.Последнее сообщение из колонии в Гренландии довольно странное. В церкви Хвалси недалеко от современного Какортока 16 сентября 1408 года поженились Сигрид Бьорнсдоттир и Торстейн Олафссон, капитан корабля, прибывшего из Исландии. Мы знаем об этом, потому что законность их брака была поставлена под сомнение, когда пара вернулась в дом Торстейна. Очевидно, никто в Исландии не думал, что в Гренландии еще остались священники, способные исполнять свои обязанности. Это скептическое замечание — последнее связанное со скандинавской колонизацией, начавшейся в эпоху викингов

482.Одна представительница поздней эпохи викингов может служить наглядным подтверждением сказанного выше, и мы уже встречали эту женщину. Вскоре после 1000 года Гудрид Торбьярнардоттир обошла берега Хеллуланда и Маркланда, после чего высадилась в Винланде со своим мужем Торфинном Карлсефни и их командой. Вероятно, они были не первыми скандинавскими путешественниками в этих местах и, вероятно, они пошли по пути, проторенному до них другими. Гудрид была беременна и в Винланде родила первого европейского ребенка на территории Северной Америки (и как уместно для будущей истории, что его назвали Снорри). До этого она прошла долгий путь: из исландской норвежской семьи в Гренландию и от старых верований к новой вере. Она познакомилась с представителями коренных народов, а позже, совершив паломничество в Рим, почти наверняка встречала папу. Она ела дикий виноград в Винланде и пробовала средиземноморские вина под итальянским солнцем. К преклонным годам, став христианской монахиней в Исландии, Гудрид, вероятно, была самой много путешествовавшей женщиной на планете

483.Возрождение мира после финальной битвы вполне может быть позднейшим христианским дополнением, попыткой представить «небеса викингов» по библейскому образцу взамен множественных царств смерти традиционных верований, сменявших друг друга, так же как новая вера вытеснила прежнюю. Не вполне ясное упоминание в одном позднем источнике о пришествии кого-то «Всемогущего» — возможно, воскресшего Христа — усиливает ощущение несколько неуклюжего средневекового переосмысления оригинальной истории

484.Еще одна версия рассматривает Рагнарёк как отражение безнадежной борьбы исландцев с суровой окружающей средой. С этой экокритической точки зрения всю скандинавскую мифологию, большая часть которой известна нам из исландских текстов, можно небезосновательно считать проявлением «крайней озабоченности мыслью о неудержимо надвигающемся конце света», тягот и тревог жизни, временами скатывающейся на грань выживания

485.Даже если скандинавы эпохи викингов изначально считали Рагнарёк концом всего, в Средние века, когда эти истории застыли в той форме, которая дошла до нас, в сознании средневековых людей они, несомненно, имели продолжение. Поэтому мир возникнет снова, и начнется с игры в шахматы на траве