Жерта аборта

Оксана Григорьевна собралась писать книгу. Как писать книгу, она не знала и знать не хотела, так как точно знала, как писать не надо. Разницу между критикой и критиканством чувствовала, но к себе, как к эталону, применять на хотела. Как свекровь или теща могучей властной рукой выжимает жизнь из податливой мягкой и беззащитной фейхуевой жизни молодой семьи, так она с высоты прожитых лет и безапелляционностью планировала писать черновики и нещадно кромсать их до языковых изысков. На вопрос: «Кому это надо?», - был единственно правильный ответ. Ей.

Затык начался внезапно: документ ворд или сразу папку? На роман Оксана Григорьевна чувствовала, что не тянула, обманывать себя на этом этапе не имело смысла. А заткнутое на задворки и похеренное годами тщеславие билось мягкой беззащитной лапкой: ну-у-у… Тщеславие привычно задавили – начнем с рассказа.

«Мадам Полякова стояла среди холодного, выбеленного безнравственно-жизнерадостным и откровенным солнечным светом зала абортации, одна. Твердая уверенность, что так – надо, внезапно поплыла в животном страхе».

Позиционировать себя, как героиню рассказа, Оксана Григорьевна не решилась. Не автобиография, все-таки. Перебрала знакомых (нужен же конкретный образ, блядь!) – выбрала совершенно далекую от абортов порядочную женщину (может не долюбливала ее с первого знакомства?) и сразу стало легче.

«Обычный девичник (полмассон белое-розовое-красное в упаковке по литру, пили интуитивно в правильной последовательности) вылился в банальные тревоги: а где же месячные? У всех троих. Шикарная блондинка с бесконечными ногами и такими же перспективами, хозяйка съемной кем-то квартиры, харизматичный будущий врач-гинеколог, и яркая манящая брюнетка без белья и комплексов (одновременно Сарра, Ривка, Лея и Рахель), были на тот момент близкими подругами Мадам Поляковой. Девочкипереживали (а-ах!), строили планы (чей?) и корректировали ближайшее будущее: институт-замуж-аборт.

Мадам Полякова попросила шоколаду. Хотя, к соленым бочковым огурцам и семге под мартини (еще не слишком замыленном) в ресторанчиках города уже привыкли.

А потом наступил беспощадный мощный июнь. Жаркий, душный и безапелляционный. Подружки внезапно потекли обильным кровавым отторжением, а вот мадам Полякова – нет».

Так же внезапно, как и месячные в предыдущем абзаце, вдохновение покинуло Оксану Григорьевну. Стало страшно и больно вспоминать все, что было. А еще больно от навалившихся штампов и предусмотрительно ожидаемого негатива. Из приятного: приехал секс. Был он как всегда хорош: подтянут до идеала, волосат до безобразия. Имел зеленые глаза, неоправданные амбиции и прекрасные нетронутые длинные русые волосы, испепеленные южным солнцем и пахнущие летним полем даже среди зимы. А также член, приятно ложившийся в руку и вовсе возможные места.

Секс был накормлен и изгнан: ибо творилось главное – Оксана Григорьевна – творила!