Во дворе старого дома, где мы жили когда-то, на скамейке сидела старушка. Особняком. К другим старушкам не подсаживалась.
И зимой сидела, и поздней осенью. Такая расплывшаяся, одутловатая, совсем бесформенная в синем старом пальто и в серой вытертой шали. Шаль крест-накрест завязана, как у ребёнка. И под шалью круглая детская шапка цигейковая. Тоже как у ребёнка.
Короткие ноги в валенках или в фетровых ботах; опухшие. Всю жизнь старушка тяжело работала. Она сосредоточенно смотрела куда-то блеклыми слезящимися глазами. И сидела смирно и терпеливо.
Баба Нина из второго дома спросит: «чего ты сидишь, Федосеевна? Холодно же!».
А старушка отвечает: «Я маму жду. Мамка должна прийти и меня забрать. Надо дождаться!».
Так она и сидела, совершенно как ребёнок, которого не забирают из садика. Я помню; сидишь на лавочке и ждёшь. И так тоскливо, томительно на душе. Всех уже забрали. За всеми пришли. А мои работали врачами; иногда задерживались.
И ты совсем один. Всех, с кем играл, забрали мамы, папы, дедушки, бабушки…
И садик стал чужим, площадка опустела. Сидишь и ждёшь; ты весь в этом ожидании.
Так эта старушка ждала маму, чтобы ее забрали. Она этим ожиданием жила. И каждый день ковыляла на больных ножках на лавочку; чтобы, значит, маму не пропустить.
Садик стал чужим для неё. Всех забрали, с кем она играла. Мужа, дочь, сына, подруг.
А потом мама за ней пришла. Лицо старушки однажды прояснилось, глаза ожили. Она радостно смотрела на кого-то и так тихонько рукой помахивала. Мол, я здесь! Я вижу! Я сейчас, сейчас меня отпустят и мы пойдём!
И ушли, девочка и мама. Девочка в синем пальтишке, в серой шали, в валеночках. И высокая стройная мама в белом платке, в плюшевом жакете, со спины - красавица. Так за ручку и ушли. Домой, к своим.
Баба Нина говорила, что тоже видела. Может, и так. Она была очень удивительная старушка, баба Нина.
И потом она тоже села на ту лавочку в глубине двора. Чтобы тоже ждать маму. Оттуда, - говорила, и впрямь лучше видно. Удобнее ждать…
Анна Кирьянова