Нет, чтобы не говорили мне, двенадцатилетней, в то время про «Ласковый Май», как бы не упрекали за отсутствие вкуса, толку – ноль. Ну и пускай песни – два прихлопа, три притопа, всё равно «Май» был большим, чем попса, особенно теперь это понимаешь. Образ юного парня с трудной судьбой, дерзкой натурой, смешанной с романтичностью, стал миллионным попаданием в души таким же, как и я, стоящим на пути взросления и недоумевающим от перемен, происходящих в стране. Да и не образ это был, не легенда, подобная раскрученным западным бой-бэндам, а суровая реальность. Когда студёным зимним днём я услышала «Белые розы», мне померещилось, что наступила весна и мир преобразился. Сосед, отслуживший в Афгане, гонял «Май» целыми днями, и я ловила слова, вознося хвалу тонкостенным панельным домам. Ленка жадно ловила вместе со мной каждый незатейливый куплет. Мама моя, наблюдая за нашим фанатением, однажды попросила соседа пустить нас послушать музыку. Он согласился, правда, вместо музыки, стал рассказывать про Афганистан, а мы с Ленкой смущённо переглядывались, не в силах прервать человека, знавшего о войне не понаслышке. Особенно Ленке не терпелось послушать «Май», если бы не их песни, мы с ней и не подружились бы, наверное. Однако, Ленкина гениальная ложь, о коей можно рассказывать часами (ох, сколько всего моей подругой было сочинено за те юношеские годы) сплотила нас.
Ложь состояла в том, что ещё до нашей дружбы Ленка водила девчоночью половину класса за нос, утверждая, что знает парней из «Мая». Знакомство своё она объясняла работой у них на подпевках – летом, когда уезжала на каникулы в Казахстан, проездом через Москву. Ленка уверяла, что во время пересадки сбежала от бабушки и шурша письмами, написанными едва ли не каллиграфическим почерком, предлагала одноклассницам присоединиться к ней. Враньё однажды сработало: с вымышленными майцами стало переписываться большинство девчонок, что вызывало у меня возмущение. Сомневалась я во всей этой истории, да и в Ленкиных вокальных способностях тоже, хотя и не имела музыкального слуха. Правда, юношеское стремление попробовать себя во всём, таки привело меня однажды на кастинг в профессиональную музыкальную студию, где меня ожидал головокружительный провал. Головокружительный, потому что понятие об успехе у всех разное. Мой заключался в том, что с прослушивания меня послали куда подальше не сразу, а со второй попытки. Те вокальные пробы случились гораздо позже истории с Ленкиной перепиской, лет в пятнадцать или шестнадцать.
Правда о переписке открылась мне сразу после того, как мы с Ленкой стали не разлей вода. Предстала эта правда в виде старшеклассницы, знакомой Ленкиной городской подруги (мы жили в пригороде), она-то и сочиняла послания, выводя буковки на листах из блокнота. Одноклассницы тоже со временем догадались, что письма – развод, и наши с Ленкой вылазки в город сошли на нет, тем более, её старший брат Женька был недоволен Ленкиному общению со старшими девчонками. Ленка боялась брата и даже у меня, тихони и ровесницы, старалась не засиживаться после школы. Как-то после занятий мы устроили вечеринку. В ход пошла косметика моей мамы, лак и прочее, что было нужно для превращения в поп-див. Ленкино милое личико, ни разу не тронутое макияжем, ловким взмахом кисточки превратилось в физиономию бывалой поп-звезды, и я не отставала от неё. Вдоволь насмеявшись, мы отправились в ванную, но воду отключили, и Ленка, опаздывающая домой, слезами смывала следы бунтарства. Лучше не стало. Ленкино лицо в подтёках Женька заметил бы сразу, поэтому я провожала её домой, как на казнь. Брат её, вернувшийся с учёбы, сощурив глаза ждал Ленку у подъезда. В руках он держал кассеты. Ленка смекнула. Опередив его нападки, насчёт задержки из школы, протараторила:
– Жень, моя подруга может купить твои записи!
Женька сменил сердитый вид на деловитый и, уставившись на меня, спросил:
– Будешь брать?
Онемев от страха, я кивнула. С того кивка зародилась наша спокойная с Ленкой жизнь.
Раз в неделю, к удивлению моей мамы, выдающей мне карманные деньги, я покупала у Женьки кучу разной, в основном зарубежной музыки. Из моей «Электроники» доносился всё чаще не «Май» (его альбом у меня уже имелся), а «Бед бойз блю» и Мадонна. Дело дошло и до звукозаписывающего микрофона. Мы стёрли с Ленкой «Эй Си Ди Си», который нам не зашёл, и стали записывать меня на кассету. Стихи я всегда сочиняла, поэтому текст для песни искать не пришлось. Хуже обстояло дело с музыкальным сопровождением, но выручили: стиральная доска, поварёшка и детский бубен. В припеве любовной песни, который я писклявым голосом, импровизируя на ходу и срываясь на хрип, отдала на расправу микрофону, были такие слова: «Постой, не всё ещё мной сказано, постой!» Ленка вдохновенно отбивала ритм поварёшкой.
По весне ко мне в гости пришёл одноклассник, и я, забыв про наши с Ленкой эксперименты, отдала ему «Эй Си Ди Си». Спохватилась вечером, и на всех парах мы с Ленкой мчались к новостройкам, где он жил, дабы забрать кассету. Но опоздали. Ещё на подходе мы увидели возле балкона одноклассника толпу сверстников. И ещё услышали. Меня. Магнитофон и колонки предприимчивый одноклассник перенёс на балкон и от души валял дурака, развлекая местных нашими с Ленкой песнями. Но голосила-то я, поэтому смешки посыпались в мой адрес. Ленка, важно задрав голову, произнесла:
– Привыкай, наступил твой звёздный час!
Хмыкнув, я кинулась к балкону с призывами выключить меня, но одноклассник ещё громче сделал звук. Сообразив, что приказами делу не поможешь, я принялась вкрадчивым голосом уговаривать его вернуть кассету и не выделываться.
– Что мне за это будет? – нашёлся он и испытующе посмотрел на меня.
– Всё что захочешь! – раскрасневшись выпалила я и для пущей убедительности поднесла правую руку по-пионерски ко лбу, предварительно скрестив пальцы левой за спиной.
Кассета была извлечена из мафона и отдана мне. В школе ещё немного посмеялись и успокоились, а к концу года и вовсе было не до этого. Экзамены, предканикульная суета, трудовой лагерь. Нас с Ленкой заставили красить парты.
– Ваши каракули уже не актуальны, девочки! – проговорила учительница, указывая на парты, изрисованные названиями любимой группы.
На что Ленка рьяно возразила:
– Не правда, Май – вечен!
А потом мы закрашивали парты, а надписи всё проступали и проступали, сквозь краску.