Я хочу застрять
Я хочу застрять в этих предвечных горных сумерках которые холодят туманной взвесью разгоряченную в ночи кожу. Я хочу напиться этой призрачной тишины, которая хрупким хрустальным полотном простирается по улицам, которая нежна и невинна, и, которая надтреснутым первым звуком заведенного где-то двигателя порвется и лопнет в момент, расколется, взорвется на шум, треск, шорох, шуршание, вой, гул, вопль, хрип, стон, звон, разговор.
Хочется, хочется, хочется есть тишину ложками, укутывать голову, как в большой тюрбан, солить и закатывать в банки, сохранять большими файлами на терабайтный диск, отправлять в сообщениях, вместо голосовых, производить ее на заводах вместе с облаками, вешать на транспарантах и рекламных щитах на улицах больших городов, заваривать в термосе вместе с полынью и чабрецом, вдыхать с дымом табака, выдыхать со смогом из выхлопных труб.
Не глухой тишиной наполнятся, которая отсутсвие восприятия звука, а той, которая контраст и другая сторона шкалы на логарифмической линейке, измеряющей уровень шума вселенной.
И если всё вокруг ни что иное, как звуковая волна, бесконечный концерт, регулируемый шум, то я хочу быть промежутком. Паузой. Цезурой.
Когда: Форте! Форте! Фортиссимо!
Сфорцандо!
Я: знак отказа в нотном стане.
Я: остановка во времени.
Я: люфтпауза, отмечающая духовым очередной вдох.
Снять педаль, отпустить кнопки, поднять руку над клавишами, замолчать...
Я не хочу никак обозначать себя в пространстве, экономить буквы, сказанные вслух, не давать звукам наполнять меня, но наполнять все вокруг пустотой, которой у меня в избытке. Не фонить, не создавать дополнительный шум, стать частью прямой линии на энцефолаграмме, той самой, после которой раздаётся долгожданный сердечный стук, колебание напряжения, скачок силы.
Глубина моего внимания тем шире, чем больше во мне ничего не звучит. Я обладаю способностью накопления этих невидимых частот, пауз в радиоэфире, которые всем нужны, но которые мало кто замечает.
Все привыкли к этим бешеным скачкам, продуцирование контента нонстоп. А если вдруг замечается поле для вдоха, поле для ничего, его тут же пытаются заполнить чем угодно, лишь бы не слышать эту оглушающую, отрезвляющую и возвращающую тишину.
И у меня не оппозиция, не ультиматум, не цель и не горящие знамена.
У меня черный саквояж с инструментами, я настройщик тишины. Я хожу по предрассветным улицам, как трубочист, только в широкополой шляпе, и вместо приставной лестницы у меня большие ходули и шуруповерт. Ходули, чтобы забраться повыше, над головой, а шуруповерт для раскуручивания саморезов на крышечках черепных коробок. Я их вскрываю, чищу, оставляю незаполненными и не привинчиваю шурупы назад, чтобы, значит, проветривалось и не было душно, if u know what I mean.
Я сижу в оркестровой яме, скоро грянет неостановимое крещендо, но я знаю, что самое главное здесь: самое главное. Напряженное, воздбужденное внимание в начале, и томительная, гулкая пауза в конце, перед апплодисментами.
Тишина в зале!
Silenzio!
