В этой статье я расскажу о Каролине Собаньске - страсти великого русского поэта, к которой он чуть не сбежал за два месяца до венчания, а еще о том, как она связана с шпионажем за декабристами и Александром Первым.
У поэта и жизнь, как в стихах: он повстречал ее в Одессе, авантюрсткою она с шпионом Виттом вместе жила почти разведена.
Это, конечно, при живом муже считалось невероятно скандальным поступком. Но, по замечанию исследователя Лотмана, такое вписывалось в романтический образ демонической красавицы, закрепившийся в головах девушек да и всего общества 19 века. Следует заметить, что на самом деле Собаньска была не только любовницей, но и агентом Витта.
А кто же такой Витт? Он, шпион не столько по службе, сколько из призвания, лелеял честолюбивые планы. По собственной инициативе следил за группой декабристов: Раевскими, Орловым и др. Особенно сложные отношения связывали его с Пестелем.
Пестель собирался использовать военные поселения в целях тайного общества. В это же время недоверчивый Александр I задерживал служебное продвижение Пестеля, не давая ему в руки воинской единицы. А без этого планы восстания теряли основу. Пестель же в таком случае решил использовать Витта: жениться на его дочери — старой деве и получить в свои руки военные поселения юга. В этом случае русского царя неминуемо бы ждал бунт поселенцев.
А Витт, получив сведения о заговоре, намеревался использовать это: продать Пестеля Александру или Александра Пестелю.
Но хитроумные планы Витта не ограничивались одними декабристами. Вернёмся к Пушкину.
За несколько месяцев до венчания с Натальей Николаевной Гончаровой, 2 февраля 1830 года, Пушкин, встретившись в Петербурге с Собаньской, написал ей:
«Сегодня 9-ая годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни.
Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами — всякая другая забота с моей стороны — заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться. Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к вашим ногам. Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму. Там смогу я совершать паломничества, бродить вокруг вашего дома, встречать вас, мельком вас видеть...».
Однако страстное письмо не было отправлено, потому что в этот же день Пушкин получил записку от Собаньской, написанную в холодном светском тоне и откладывавшую свидание. И тон, и смысл письма сознательно дразнили нетерпение Пушкина: Собаньска продолжала прежнюю игру. Ответом стало нервное письмо поэта, в котором раздражение и страсть слились воедино:
«Вы смеетесь над моим нетерпением, вам как будто доставляет удовольствие обманывать мои ожидания, итак я увижу вас только завтра — пусть так. Между тем я могу думать только о вас.
Хотя видеть и слышать вас составляет для меня счастье, я предпочитаю не говорить, а писать вам. В вас есть ирония, лукавство, которые раздражают и повергают в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки. Вы — демон, то есть тот, кто сомневается и отрицает, как говорится в Писании.
В последний раз вы говорили о прошлом жестоко. Вы сказали мне то, чему я старался не верить — в течение целых 7 лет. Зачем? Счастье так мало создано для меня, что я не признал его, когда, когда оно было передо мною. Не говорите же мне о нем, ради Христа. — В угрызениях совести, если бы я мог испытать их, — в угрызениях совести, было бы какое-то наслаждение — а подобного рода сожаление вызывает в душе лишь яростные и богохульные мысли.
Дорогая Эллеонора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающим мне и жгучие чтения моих юных лет, и нежный призрак, прельщавший меня тогда, и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное, такое отличное от того, каким оно должно было быть. — Дорогая Эллеонора, вы знаете, я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность, очень нежная, очень искренняя, — и немного робости, которую я не могу побороть.
Я прекрасно знаю, что вы подумаете, если когда-нибудь это прочтете — как он неловок — он стыдится прошлого — вот и все. Он заслуживает, чтобы я снова посмеялась над ним. Он полон самомнения, как его повелитель — Сатана. Неправда ли?
Однако, взявшись за перо, я хотел о чем-то просить вас — уж не помню о чем — ах, да — о дружбе. Эта просьба очень банальная, очень... Это как если бы нищий попросил хлеба — но дело в том, что мне необходима ваша близость.
А вы между тем по-прежнему прекрасны, так же, как и в день переправы или же на крестинах, когда ваши пальцы коснулись моего лба. Это прикосновение я чувствую до сих пор — прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика. — Но вы увянете; эта красота когда-нибудь покатится вниз как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей — а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее боязливая рабыня, не встретит ее в беспредельной вечности.
Но что такое душа? У нее нет ни взора, ни мелодии — мелодия быть может...».
Письмо Пушкина к Собаньской — яркий пример возвышения чувства до литературных образцов. Тот, кто скажет: «Это самое страстное письмо из написанных Пушкиным», — будет прав. Кто скажет: «Это одно из самых литературных писем Пушкина», — тоже будет прав. Но тот, кто сделает вывод о неискренности письма, — ошибется.
Образ прекрасной преступницы-шпионки мог тревожить воображение романтиков, но для III отделения СЕИВК романтические шпионы были не нужны. Впоследствии полячка Каролина Собаньска не поладила с Бенкендорфом, попала в немилость и, обвиненная в пропольских симпатиях, была выслана из России.
#литературадзен #пушкин.рокисудьба #культура #романовы #декабристы