35 лет назад, 7 июля 1887 года, в Витебске родился один из самых известных представителей художественного авангарда XX века Марк Шагал. О его жизни и своем «знакомстве» с ним рассказывает наш корреспондент Анатолий Максимов.
У меня, в моем советском детстве на кухне было много одинаковых скучных полотенец и одно – сказочное: на нем летали дома, люди. Его привезли мамины друзья из-за границы. Пользовался я им только по большим праздникам и очень бережно, поэтому и прослужило оно дольше. Став постарше, я узнал, что на нем были рисунки Марка Шагала. Человека, создавшего уникальный мир, где люди и звери могут ходить по облакам, планеты — опускаться на крыши домов, а свободный полет героев в окружающем пространстве естественен и органичен.
Дом на холмах
Его летающим людям на картинах есть совершенно материальное и простое объяснение, которое дал сам художник. Родной город Шагала Витебск расположен на холмах. И в детстве ему казалось, что с одной горки на другую легче перелететь, чем пройти пешком. Впрочем, на картинах у него летают не только люди, но и все вокруг. И тут тоже есть объяснение: он пытался вписать в свои полотна как можно больше всего. Возможно, все дело в том же витебском детстве. В их маленьком домике на Покровской улице в Витебске, построенным отцом в начале прошлого века (сейчас там музей художника), жили 10–12 человек. На каждой кровати спали по несколько сестер или братьев. Для «мастерской» ему дома выделили лежанку на русской печке. Пространство полтора на полтора метра, где можно рисовать только лежа. Рисунки Марка сестры забирали и, когда мыли пол, застилали ими комнаты, как ковриками, чтобы не натоптали. Его увлечение живописью, рисованием считали блажью на грани помешательства. Может быть, тогда Марк и научился бережно относиться к пространству. Кстати, на ранних рисунках Шагала его герои – в основном, родные – не обладают пока еще навыками полета: и отец стоит на земле, и вся семья сидит, как на фотографии.
С Рерихом и Бакстом не сошлись характерами
Каждый художник считает, что в мире есть всего два настоящих художника: он и Леонардо да Винчи. Для Шагала таким Леонардо был Андрей Рублев, иконы которого он считал гениальнейшим творением, а вторым во всей Вселенной был, конечно, он сам.
Он и стал знаменитым, неповторимым прежде всего потому, что никому никогда не стремился подражать и никогда не подражал. Даже тем художникам, которыми восхищался. У своего первого учителя Юделя Пэна Шагал перенял даже не столько навыки изобразительной грамоты, кстати, к академическому рисованию он не имел достаточного прилежания никогда, сколько определенные принципы образности. А вот со своими учителями Николаем Рерихом и Львом Бакстом в Петербурге они не сошелся характерами. На первого он обиделся, услышав в очередной раз: «Что за ягодицу вы нарисовали? А еще стипендиат!», и ушел из школы навсегда, даже не забрав причитавшуюся ему стипендию. У Бакста Марку не понравилось то, что учитель слишком сурово и поверхностно оценивал его эскизы. Вместе с Шагалом занятия посещал Вацлав Нижинский – столь же талантливый танцовщик, сколь бездарный живописец. Тем не менее Бакст его этюды нахваливал, а о работах Шагала ни разу доброго слова не сказал. И они расстались.
Потом был Париж и «Улей» – дом с мастерскими для художников, ставший для Марка второй родиной, «вторым Витебском».
Перед Первой Мировой войной он возвращается в Витебск. Живет то в Петербурге, то в Москве. Подружился с Луначарским, стал уполномоченным комиссаром по делам искусств Витебской губернии. Именно он создал в Витебске ставшее легендарным художественное училище, пригласил в него преподавать Казимира Малевича. Хотя друзьями они никогда не были. И все-таки Париж победил: в 1922 году художник эмигрировал из СССР.
Возвращение спустя полвека
Шагал ни разу в жизни не высказался по поводу политического строя в Советском Союзе. Более того, финансово помогал французской компартии и был дружен с ее генеральным секретарем Морисом Торезом. Но в СССР его считали буржуазным, антисоветским художником. Не могли простить того, что сталэмигрантом, утверждали, что он пособник сионизма.
По сути дела, признали его только в 1973 году, когда в Москве, в Третьяковке организовали выставку. Сделала это тогдашний министр культуры Екатерина Фурцева. Художник спустя 50 лет вернулся в Россию, приехал лично. Он был счастлив вновь повидать Москву и Питер, обнять двух своих сестер, по которым так скучал.
Спустя четыре года ему устроят персональную выставку в Лувре, к 90-летию. Он стал едва ли не первым, кто заслужил это при жизни.