Долгое время важности женского образования значения предавали мало. Дочки крестьян или мещан ходили в те же школы, что и мальчики, чтобы просто научиться читать и писать (если вообще ходили). «Благородия» обычно учились на дому, и знания их даже в начале 19 века часто ограничивались умением болтать по-французски, читать и писать (иногда с ошибками), танцевать и музицировать. Некоторые отправляли дочерей в пансионы, где изначально не было чёткой и единой программы, а девочки учились «чему-нибудь и как-нибудь». На фоне этого институты благородных девиц стали важным явлением в общественной жизни дореволюционной России. Давайте посмотрим, как жилось барышням-институткам.
Первым российским учебным заведением для девочек считается Смольный институт, основанный по указу Екатерины II в 1764 году при Воскресенском монастыре. Фактически он был закрытым пансионом, рассчитанным на 200 воспитанниц из числа «благородных девиц».
Поступить в институт могла девочка не старше 6 лет, и родители давали расписку о том, что не будут пытаться забрать её до конца двенадцатилетнего обучения. В институте было 4 класса: первый - от 6 до 9 лет, второй - от 9 до 12, третий - от 12 до 15 и четвертый - от 15 до 18 лет. Позже классов стало три. Однако аристократы в начале не спешили отдавать в него дочерей, поэтому воспитанницами чаще всего становились сироты и дети из благородных, но обедневших семейств. Более того, находилось немало людей, которые не понимали, зачем вообще давать девочкам образование, и оттачивали на смолянках свое «остроумие». Появился даже стишок:
Иван Иванович Бецкой,
Человек немецкой,
Выпустил кур,
Монастырских дур.
И. И. Бецкой – президент Императорской академии художеств, инициатор создания Смольного института и Воспитальных домов в Москве. Есть мнение, что шутки про дур были связаны с несовершенством программы и оторванности девушек не только от семей, но и от реалий обычной жизни.
Первый же выпуск смолянок показал, что идея была действительно здравая и своевременная. Девочек учили «словесным наукам», иностранным языкам, географии, арифметике, музыке, танцам, основам домоводства, но основной упор делался на нравственное воспитание и хорошие манеры. Образование в институтах благородных девиц было преимущественно гуманитарным, учебная программа проще, чем в заведениях для мальчиков. Если Екатерин II задумывала институт как кузницу просвещённых женщин, которые могли бы нести пользу обществу, то супруга Павла I императрица Мария Фёдоровна видела главной целью воспитание прежде всего будущих матерей семейств, поэтому программу заметно упростили, и упор сделали на иностранные языки, танцы, музыку, хорошие манеры.
В 1797 году по инициативе императрицы Марии Фёдоровны был создан второй известный столичный институт – Мариинский. В 1798 году открылся и третий – Екатерининский, рассчитанный прежде всего на детей малоимущих «благородий». В тот же год Екатерининский институт был открыт в Москве. В 1810-е году появилось еще два известных учебных заведений – Патриотический институт и Харьковский институт благородных девиц. Первый был открыт в 1813 году по инициативе созданного за год до этого Санкт-Петербургского женского патриотического общества. Долгое время он не имел официального названия. Его называли по-разному: Сиротским училищем 1812 года, Училищем женских сирот 1812 года, Домом воспитания сирот 1812 года, а также Сиротским отделением 1812 г., Училищем женского патриотического общества, Институтом женского патриотического общества и просто Патриотическим институтом. Последнее название было официально закреплено в 1827 году. Как видно из названия, первоначально в нём учились дочери погибших в 1812 году офицеров. В 1812 году принял первых учениц Харьковский институт, созданный по инициативе Общества благотворения для оказания материальной помощи попавшим в бедность дворянам. До 1818 года он существовал за счет пожертвований харьковских дворян, затем был принят под Высочайшее покровительство императрицы Марии Фёдоровны. Долгое время он был самым известным женским учебным заведением на Юге Российской империи. В 1834 голу был основан институт в Киеве.
Разумеется, в каждом институте были свои особенности, но принцип организации учебного процесса был схож. Из воспоминаний смолянки А. Соколовой, выпускницы 1852 года: «Привезли меня семилетней девочкой в Петербург и отдали в “Смольный” <...> Состав институток был самый разнообразный... Тут были и дочери богатейших степных помещиков, и рядом с этими румяными продуктами российского чернозёма - бледные, анемичные аристократки из самого Петербурга, навещаемые великосветскими маменьками и братьями-кавалергардами; тут же и чопорные отпрыски остзейских баронов, и очаровательные девочки из семей польских магнатов (потом всю жизнь они будут метаться между восторженным обожанием августейшей российской фамилии и горячей любовью к своей подневольной родине) <...> Одинаковыми у одноклассниц были даже прически. Так, "меньшой" класс должен был обязательно завивать волосы, средний – заплетать их в косы, подкладываемые густыми бантами из лент, а старший, или так называемый “белый” класс, нося обязательно высокие черепаховые гребёнки, причесывался “по-большому”, в одну косу, спуская её, согласно воцарившейся тогда моде, особенно низко...
Класс независимо от его “временного” названия делился на группы по воспитанию (“дортуары” - каждая группа спала в своей комнате и была в течение всех девяти лет неизменна по своему составу; в нашем классе было десять дортуаров) и на отделения по степени своих познаний (по успеваемости). Здесь мы поступали в ведение учителей (учительницы полагались только для музыки и рукоделия).
Учителя (одни и те же во все девять лет) занимались с нами, углубляя по мере наших возрастных и индивидуальных возможностей наши знания по преподаваемым ими предметам; нянечки (их нанимали из числа выпускниц “Воспитательного дома для сирот из народа”); пепиньерки - в качестве младших воспитательниц (эти спали в дортуарах вместе с нами), классные дамы (их работа по воспитанию считалась особенно ответственной), и тем более классная инспектриса (самое важное в каждом классе лицо) – все оставались с нами на всё время нашего пребывания в Институте».
Внешние различия пытались сгладить, но всё же отношение к столичным аристократкам было лояльнее, чем к дочкам провинциальных помещиков. К тому же в институте, существовала и вторая половина, «которая формально считалась равноправной, но – для девочек из семей "почётных граждан", именитых купцов, фабрикантов, банкиров, священников, чиновников, то есть, собственно, не дворян... В простоте душевной устроители этой "половины" назвали ее Мещанской!.. И хотя уже вскоре от такой своей "простоты" опомнились и переименовали эту половину Института в "Александровскую", но – было поздно... Иначе как "мещанками" мы уже не называли тамошних своих однокашниц (кухня у нас была общая). Но в то время как воспитанницы нашей, "Николаевской половины", два раза в год ездили кататься в придворных каретах (с парадным эскортом офицеров!), воспитанницам Мещанской (Александровской) половины придворных экипажей не присылали и кататься их никогда и никуда не возили.
Точно так же не возили их и во дворец для раздачи наград (и уж, разумеется, выпускниц-"мещанок" не брали во двор фрейлинами), не было у них ни императорских экзаменов (в присутствии особ из императорской фамилии), ни так называемого "императорского бала", на котором с нами танцевали великие князья, иностранные принцы и особы высочайшей свиты. То же обидное для детского самолюбия различие сказывалось и в том, что при встрече с любой из нас девочка-"мещанка" должна была первой отвешивать почтительный реверанс, а уж затем отвечали реверансом ей... "Мещанки" и на службах в институтской церкви стояли только на своей стороне, вместе со всеми нашими нянечками, кухарками и другими разного рода служанками. Даже сад, в который мы выходили гулять, был разделён на две половины. Зимой сквозь щели в заборе девочки Мещанской половины могли видеть, что только для нас выстилали по аллеям доски, чтобы юные аристократки "не обожгли" ноги о снег». На обоих половинах царила строгая дисциплина. Девочки подчинялись строгому распорядку дня, не могли покидать здание института, допускались только организованные прогулки в институтском парке. В столовую и на прогулки ходили парами. C учётом того, что только в столовую в течении дня ходили 4 раза (на утренний и вечерний чай, обед и завтрак), выстраиваться парами приходилось минимум 8 раз. Вставали в 6 утра, и на утренний туалет отводился целый час (из-за неудобства одежды его едва хватало), затем была общая молитва и занятия.
Лучшие выпускницы Николаевской половины могли получить отличительные знаки – золотые «шифры» (инициалы императрицы) и стать фрейлинами. Подобным шифром щеголяла в «Войне и мире» Элен Курагина. Не даром про нее с восхищением говорили: «И как держит себя! Для такой молодой девушки и такой такт, такое мастерское уменье держать себя!» На раздачу шифров также влияли не только успеваемость, но и происхождение, репутация семьи. Сама Соколова была племянницей инспектрисы Денисьевой, хорошо училась, но шифр так и не получила, потому что прямо перед её выпуском отучившаяся в том же институте кузина Елена была уличена во внебрачной связи с поэтом и дипломатом Ф. Тютчевым и ждала от него ребёнка. В итоге Денисьеву сместили с должности, а племянницы остались без поощрений. Смольный институт регулярно посещали монаршие особы и высокопоставленные чиновники. Иногда к смолянкам привозили великих княжон, чтобы они могли пообщаться со сверстницами. Остальные институты посещали намного реже. В московском институте блестящих аристократок почти не было. Большая часть учениц были из бедных дворянских семейств, где родители не могли дать дочерям приличное образование на дому. Московских институток и родственники навещали реже.
О взаимоотношениях среди самих институток сведения рознятся. Многое зависело и от классных дам, которые должны были поддерживать дисциплину. В некоторых классах складывались тёплые отношения и зарождалась дружба на всю жизнь. В некоторых отношения были нейтральные, а общение вежливым, но без теплоты. При этом воспитанницы должны были подчиняться не только классным дамам, но и старшим ученицам. Из воспоминаний А. Соколовой: «Помню, как мы, весь наш "меньшой" класс, еще не втянувшись в форму и аккуратность действительно, казалось бы, монастырской жизни, поголовно грустили по домашней свободе, за что и получали название "нюней" от среднего класса, облачённого в голубые платья и потому носившего название "голубого". Этот класс, составлявший переходную ступень от младших к старшим, был в постоянном разладе сам с собой и в открытой вражде со всеми. "Голубые" дрались со старшим ("белым") классом, впрочем, носившим тёмно-зеленые платья, дразнили маленьких из класса "кофейного" (мы были в платьицах кофейного цвета) и даже иногда дерзили классным дамам - это было что-то бурное, неукротимое, какая-то особая стихийная сила среди нашего детского населения... И всё это как-то фаталистически связано было с голубым цветом платьев! Но стоило пройти трём очередным годам, и те же девочки, сбросив с себя задорный голубой мундир, делались внимательней к маленьким, более уступчивы с классными дамами и только с заменившими их "голубыми" слегка воевали, защищая от них "кофейную" малышню». Николаевская половина воевала ещё и с Александровской. Правда, грубость – понятие расплывчатое. По утверждению Соколовой, «Самым грубым и оскорбительным словом между детьми было слово “зверь”, а прибавление к нему прилагательного “пушной” удваивало оскорбления», да и под драками она понимает, скорее, «угрожающие жесты», а не реальное нанесение побоев.
По воспоминаниям С. Хвощинской, учившейся в 1830-х в Московском Екатерининском институте, старшие младшим уделяли мало внимания, но откровенной «дедовщины» не было. Сходную картину можно увидеть в воспоминаниях М. Воропановой о Киевском институте. В нём ученицы сначала носили платья кофейного цвета (за что их называли «кофушками»), затем серого, а старшие – зелёного. «Я стала для всех “кофушкой”: бесправным, мизерным и вредным существом — и должна была быть с этой кличкой два года, а это — вечность для впечатлительного существа. “Кофушка, иди сюда!” — командовали старшие. “Кофушки шумят, что за безобразие! Silence!” — грозно кричит классная дама. “Кто упал?” — спрашивает “зелёная” свою подругу. “Кофушка!” — презрительно отвечает та. “Кто заглядывает в класс?” — “Кофушка”, — пренебрежительно отвечают. “Бегите скорее, кофушка!” — торопит старшая с поручением. “Не шаркайте так ногами, кофушка!” О, это ужасное слово преследовало нас повсюду и везде. Сделаться “еренькой” — это значит из бесправных попасть в принцы, а сделаться “зелененькими” — попасть в короли, и мы денно и нощно думали, как бы попасть из одного разряда в другой».
Довольно часто старшим давали поручение присматривать за младшими или помогать им в учёбе. Многие воспитанницы упоминают о таком повсеместном явлении как культ «обожания», когда младшие девочки испытывали по отношению к старшим восхищение и даже нечто вроде платонической любви за неимением кавалеров. Хотя, конечно, предметом обожания мог быть и симпатичный брат одноклассницы, и даже кто-то из монаршей семьи. Учителей же предусмотрительно выбирали, как правило, не молодых и не привлекательных.
Таких «обожающих» называли на французский манер «адоратрисами». Е. Водовозова в книге «На заре жизни» вспоминала:
«– Ты знаешь, – обратился дядя к брату, когда мы несколько успокоились после первых минут свидания, – они ведь здесь обожаниями занимаются... обожают даже сторожей, ламповщиков...
Превратившись в настоящую институтку, я с институтским гонором и с институтскими понятиями о чести энергично отрицала это обвинение, с наивною гордостью выставляя на вид, что у нас никто еще никогда не обожал никого ниже дьякона, что все это могло быть в других институтах, но никак не у нас.
– Да это бесподобно! – хохотал дядя. – Чем же выражается у вас это обожание?
Я начала рассказывать о том, какие слова кричат обожаемым учителям, как им обливают пальто и шляпу духами, и при этом указала, что воспитанница, сидевшая в ту минуту близко от нас, обожает учителя рисования, что у него под носом пятно от табака, что он нюхает его, как только выходит из класса, а на лбу у него громадная грязная бородавка.
– Как, вы обожаете и безобразных, и старых, и даже неопрятных?
Я очень удивилась такому вопросу и объяснила, что кроме таких учителей у нас и нет почти других.
– Ну, а священнику как вы выражаете свое обожание?
– Адоратрисы в первый день пасхи вместо яиц дарят ему красиво вышитые шелками мячики, натирают духами губы, когда христосуются с ним... При этом я сообщила, что одна воспитанница призналась священнику на исповеди, что она обожает его, как бога. Он рассердился на неё, сказал, что она превращает исповедь в забаву, и объявил, что лишает её причастия. Она испугалась, что это узнают классные дамы, умоляла его простить ее и не выходила из исповедальни до тех пор, пока не выпросила у него прощения».
Практически все воспитанницы недобрым словом вспоминают крайне скудное меню и в целом плохое питание. Из воспоминаний А. Хвощинской: «Но если чем был точно плох институт, так это пищей. <...> Не то чтобы порции были малы, не то чтобы стол был слишком прост, – у нас готовили скверно. Часто и сама провизия никуда не годилась. Бывали, конечно, исключения, но редко. Я даже радовалась посту, потому что на столе не являлось мясо. Исключая невыразимых груздей, остальное в постные дни было кое-как съедомо. Можно было по крайней мере вдоволь начиниться опятками и клюквенным киселем, или киселём черничным. От последнего весь институт ходил сутки с чёрными ртами, но это не важность. За то скоромный стол! Мясо синеватое, жесткое, скорее рваное чем резаное, печёнка под рубленым лёгким, такого вида на блюде, что и помыслить невозможно; какой-то крупеник, твердо сваленный, часто с горьким маслом; летом творог, редко не горький; каша с рубленым яйцом, холодная, без признаков масла, какую дают индейкам <...>
Впрочем, иные воспитанницы ели даже всласть и просили прибавки. Они, казалось, никогда не ели подобных прелестей. Мы удивлялись им, а потом, с горя, приступали к тому же... Иногда голод наталкивал нас на поступки не совсем дворянские. Мы крали. За нашим столом (первого отделения старшего класса), на конце, ставили пробную порцию кушанья, на случаи приезда членов. Девицы вольнодумно начали находить, что образчики лучше. И если член не приезжал, образчик съедался, подменённый на собственную порцию».
Аналогичную картину можно увидеть в воспоминаниях М. Воропановой о Киевском институте: «Суп всегда холодный и мутный, тонкие ломтики мяса с застывшим жиром или котлеты со смесью жил, жира, размякшего хлеба и, наконец, третье блюдо, не помню что, но, вероятно, или четырёхугольные куски красного киселя, или пирог из смоленской крупы, которою начиняли тягучее, липкое и холодное тесто. Это блюдо в особенности нами не почиталось. В начинке не раз находили запекшихся мух, их ножки, крылья и т.д. Чай, рассиропленный мелким сахаром, нам давали утром и вечером в белых глиняных кружках, и он всегда был холодный. К чаю подавали четвертушку холодной булки и кусочек хлеба. Получались строго размеренные порции.
Через несколько дней, когда израсходовались домашние запасы, я с нетерпением и даже каким-то болезненным чувством ждала часы завтрака и обеда, но, к большому удивлению и огорчению, скоро увидела, что одна из неизбежных сторон жизни в институте — это вечное недоедание и голодание всех маленьких «кофушек», которое, кстати сказать, усиливалось для так называемых плохих учениц и наказанных за что-нибудь. Таких лишали очень часто третьего блюда и булки к чаю. Это наказание практиковалось в особенности в маленьком классе. Отнятые булки и порции отдавались хорошим ученицам, и они не смели отказываться. Постоянно голодая, мы до того жадно ели за столом, что не оставляли ни одной крошки, все старательно прибирали. В старшем классе было меньше этого хронического голодания, было больше свободы в приобретении съестного, затем было очевидно стыдно обнаруживать и не скрывать чувство голода. Мы же, маленькие, с жадностью и с завистью осматривали столы старших учениц, уходивших раньше нас. На их столах валялись ломтики хлеба, и мы наскоро убирали эти ломтики, делая это искусно, чтобы классная дама не заметила».
В Смольном институте кормили ничуть не лучше. Существуют две версии о том, с чем связан столь скудный рацион. С одной стороны, это якобы должно было закалить характер, подготовить девушку к любым возможным лишениям, воспитать в ней умеренность и скромность. С другой стороны есть небезосновательное мнение, что многое просто разворовывалось. Об этом, например, прямо говорит в своих воспоминаниях А. Соколова: «в институте нас кормили до невозможности плохо, что дало возможность нашему тогдашнему эконому Гартенбергу нажить очень крупное состояние и дать за каждой из своих трёх или четырёх дочерей по 100 тысяч наличных денег в приданое. <...> Кто-то из бывших воспитанниц Смольного, попав ко двору, вероятно, рассказал государыне, а может быть, и самому государю о том, как неудовлетворителен наш институтский стол, и вот император Николай, не предупредив никого, приехал в Смольный в обеденное время и прошёл прямо в институтскую кухню.
Государя, конечно, никто не ожидал, и быстро разнесшаяся по всему Смольному весть о том, что он приехал с внутреннего или, лучше сказать, с чёрного крыльца и прошел прямо в кухню, повергла всех в крайнее недоумение или, точнее, в крайний испуг. <...> Государь, подойдя к котлу, в котором варился суп для детей, и опустив туда суповую ложку, попробовал суп и громко сказал:
— Какая гадость!.. Моих солдат лучше этого кормят...» Скандал в итоге удалось замять, а эконом продолжил служить и воровать. Никто из вышестоящего руководства наказан не был, но кормить всё же стали чуть лучше.
Телесные наказания для воспитанниц были официально запрещены. Вместо этого предполагались наказания, скорее, позорящие, выделяющие провинившуюся ученицу. Из воспоминаний М. Воропаевой: «Для нас, маленьких, было одно позорное наказание: кто не умел хорошо носить туфли и стаптывал их, ту ставили за чёрный стол в чулках, а стоптанные туфли ставили перед наказанной на всеобщее обозрение». Самым главным наказанием в институтах считалось требование снять фартук, который был важной частью формы. Еще одна частая кара – оставить провинившихся без обеда. Обычно его не лишали напрямую, но запрещали во время еды садиться. Есть, стоя, было некомфортно и, по мнению барышень, неприлично, словно простолюдинкам, поэтому многие предпочитали остаться голодными. Е. Водовозова вспоминала: «В то время, которое я описываю, начальство института уже не имело права давать волю рукам: оттрепать по щекам или избить чем попало по голове, высечь розгами, как это бывало раньше, в моё время не практиковалось даже и в младшем классе, но толчки, пинки, весьма чувствительное обдергивание со всех сторон, брань, бесчисленные наказания, особенно в младшем классе, были обычными педагогическими воздействиями. Когда я в первый раз вошла в столовую, меня удивило огромное число наказанных: некоторые из них стояли в простенках, другие сидели “за чёрным столом”, третьи были без передника, четвёртые, вместо того чтобы сидеть у стола, стояли за скамейкой, но мое любопытство особенно возбудили две девочки: у одной из них к плечу была приколота какая-то бумажка, у другой – чулок. Когда после пения молитвы мы уселись за завтрак, я больше уже не могла выносить молчания и стала расспрашивать соседку, можно ли разговаривать; та отвечала, что можно, но только тихонько. И меня с двух сторон шепотом начали просвещать насчёт институтских дел. Когда у девочки приколота бумажка, это означает, что она возилась с нею во время урока; прикрепленный чулок показывал, что воспитанница или плохо заштопала его, или не сделала этого вовсе <...> Одна из наиболее распространенных кар в институте состояла в том, что нас заставляли стоять за обедом или завтраком. Есть стоя было очень неудобно; к тому же, не только классные дамы, но и подруги высмеивали воспитанниц, которые ели во время такого наказания». Ругань и оскорбления, по её словам, были обычным явлением. Были и местные «изобретения». Из воспоминаний М. Воропаевой: «Для нас, маленьких, было одно позорное наказание: кто не умел хорошо носить туфли и стаптывал их, ту ставили за чёрный стол в чулках, а стоптанные туфли ставили перед наказанной на всеобщее обозрение». Классных дам редко вспоминали добрым словом. Более того, они довольно часто не ладили и между собой, поэтому «педколлектив» превращался в «серпентарий». Причина, прежде всего, в том, что сфера образования была одной из немногих, где небогатые женщины из «благородий» могли трудиться без ущерба для репутации. Из-за этого в гувернантки и классные дамы шли часто не по призванию, а из-за нужды и неустроенности. Гувернантка за грубость могла легко потерять место, а классных дам увольняли редко. Справедливости ради, стоит заметить, что и учениц отчисляли редко, а из-за плохой успеваемости почти никогда. При этом долгое время в институтах было разрешено сечь прислугу, как мужчин, так и женщин, включая нянечек.
Завершалась учеба в Смольном институте экзаменами. Сначала «инспекторскими», на которых должны были оценивать полученные знания, а затем публичные императорские экзамены, которые были, скорее, демонстрацией достижений учениц, потому что сами они заранее знали, что именно у них спросят. Далее следовал выпускной бал и начиналась новая жизнь.
этот материал также можно увидеть на моем канале тут
#история #история россии #российская империя #дореволюционная россия #дореволюционный быт #19 век