Летом 1696 года после взятия Азова там был оставлен мощный русский гарнизон, в состав которого вошли четыре московских стрелецких полка. Это стрельцов неприятно удивило. В Москве, как я уже писал, у них были лавки, торговые бани и разный иной собственный мелкий бизнес. За службу они получали государственное жалованье, а в предпринимательской деятельности пользовались различными льготами. До Петра московских стрельцов использовали, в основном, для караульной службы, а в военные походы не брали, цари не хотели оставлять столицу без гарнизона. Это московским стрельцам нравилось, как нравилось часто и практически безнаказанно бунтовать. А тут - здравствуйте, приехали - их заставили по-настоящему служить, словно и не московские они стрельцы вовсе, а какие-нибудь смоленские или царицынские. Среди стрельцов начались волнения.
А тем временем царевна Софья Алексеевна в Новодевичьем монастыре содержалась вовсе не на положении Эдмона Дантеса в замке Иф. Она была под стражей, но голодом её не морили, в прогулках не ограничивали, пирожков с мышьяком не подсылали. Прислуга Софьи была приходящей, этих женщин никто не обыскивал и свободы не лишал. Через них Софья свободно переписывалась со своими потенциальными сторонниками. Летом 1698 года в Азов на смену московским стрельцам были отправлены другие части, а эти полки было приказано передислоцировать к польской границе в Великие Луки. В Торопце, не дойдя до места назначения, стрельцы взбунтовались. Они уже получили приказ Софьи – идти на Москву, освобождать её из монастыря и сажать на царский престол. Такой приказ их полностью устраивал. Вновь, как и не раз до этого, им представлялась возможность не рисковать жизнями на войне, а безопасно полить кровушки москвичей и немцев с Кукуя, пограбить их дома, да ещё и получить за это от Софьи награду. Отказавшись повиноваться своим полковникам, стрельцы выбрали себе новых командиров и двинулись в поход на Москву.
Но на этот раз не прокатило. В прежние стрелецкие бунты московским царям силе стрельцов просто нечего было противопоставить. Теперь ситуация изменилась, ведь отправляясь за границу Петр не взял с собой ни Преображенский, ни Семеновский полк; в Москве оставался и солдатский Бутырский полк генерала Патрика Гордона. Да и князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, оставленный Петром на время своей отлучки «на хозяйстве», мужчина был суровый и крови не боялся.
В сорока километрах от Москвы под стенами Воскресенского монастыря генералиссимус Шеин встретил бунтовщиков на подготовленной позиции, предложил им сдаться и, получив отказ, приказал артиллерии открыть огонь. Солдатами было сделано буквально два залпа, причем счет убитым шел на единицы, и стрельцы, не приняв боя, стали разбегаться. Они просто не были готовы к такому повороту, они-то шли не воевать, а убивать и грабить. Их переловили, провели короткое следствие, около ста человек из числа наиболее активных главарей повесили тут же у московской дороги, остальных разослали по монастырям, которые в то время выполняли множество всяких функций, в том числе и заменяли при необходимости тюрьмы. Сговор между Софьей и стрельцами тогда следователями установлен не был.
Известие об этом мятеже и заставило Петра изменить свои планы и поспешить на родину. Но, ещё не добравшись до границы, он получил сообщение, что бунт подавлен и завернул в Раву-Русскую, где познакомился с саксонским курфюрстом Августом II, избранным за год до этого польским королем. По мнению историков именно при этой встрече Петр и Август вчерне договорились о будущем союзе против Швеции. Но об этом позже, а пока проследуем вслед за государем в Москву.
26 августа в Преображенское, куда накануне проехал вернувшийся из-за границы царь, повалила московская знать и дипломатический корпус. Петр Алексеевич проводил торжественный прием в честь своего возвращения. И здесь произошла трагикомедия.
Приехавшим поздравить его с возвращением боярам государь самолично отстригал бороды. Борода была предметом особой гордости россиянина, лишиться её было неслыханным позором. Но…
Сразу вслед за этим Царь и Великий Князь Всея Великия и Белыя и Малыя России Самодержец своей рукой подносил остриженному боярину немалую чашу огненной воды. Получить угощение из рук царя было, по обычаю, величайшей честью. От расползания чувств в диаметрально противоположные стороны многие просто предпочли напиться в стельку. Здесь же произошла сцена, которую иностранцы, присутствовавшие на приеме, потом описывали, переписывали и списывали друг у друга как пример необузданного нрава Петра и его непредсказуемой жестокости.
Разразившись вдруг непечатной бранью, Петр выхватил шпагу и накинулся на генералиссимуса Шеина. Лишь вмешательство Меншикова спасло того от немедленной расправы. А дело было в том, что Шеин по пьяни стал рассказывать, что за деньги продавал полковничьи и другие офицерские чины. Иноземцы были в шоке. Для них этот поступок Петра был варварством в чистом виде.
А вся «фишка» заключалась в том, что в «просвещенной» Европе такой порядок уже давно был узаконен и распространен. Любой богатый и знатный папа мог легко купить своему отпрыску, не прослужившему в армии ни дня даже обозным ишаком, патент хоть на чин капитана, хоть на чин полковника. Были б деньги. В «варварской» же России это было нонсенсом. Уже прошли времена, когда на Руси чин ротмистра, капитана или полковника давался по знатности рода; ещё не наступило время, когда в Российской Империи даже граф Лев Николаевич Толстой (как и его отец ранее) офицерское звание получил, лишь послужив рядовым на Кавказской войне. Но продажа офицерских чинов за деньги в России не была узаконена никогда. Торговали, конечно. Тот же Меншиков позднее вовсю торговал. Но делалось это втихаря, это было взяточничеством, преступлением, за это грозила плаха. Шеин за это наказан не был, но и доверия царя лишился навсегда.
А затем Петр Алексеевич приказал возобновить следствие по делу о стрелецком бунте. То следствие, которое боярин Шеин провел под стенами Воскресенского монастыря, показалось ему слишком поверхностным и торопливым.
Лично мне не ясно одно обстоятельство. Из хронологии второго Азовского похода я узнал нормальную продолжительность дневных переходов русских полков того времени; она составляла от 15 до 30 верст в день (верста́ — русская единица измерениярасстояния, равная пятистам саженям или нынешним 1 066,8 метрам). При этом после 100-150 верст похода полагался одно- или двухдневный привал. Расстояние от Торопца до Москвы – 400 км, и стрельцы должны были потратить на этот путь недели две или даже больше. А расстояние от Москвы до Воскресенска – 40 км, и солдаты преодолели это расстояние форсированным маршем за один день. Но известно, что позицию у монастыря солдаты заняли, опередив стрельцов буквально на пару часов. При этом правительственные войска выступили сразу, как только они были собраны, а собирать их стали немедленно после получения известия о марше стрельцов на Москву. Об этом подробно написано в записках Желябужского.
Возникает вопрос: почему в Москву так сильно запоздала информация о стрелецком бунте? Словно бы её кто-то сознательно утаивал, и Ромодановский успел предпринять контрмеры лишь в самый последний момент. Что делали все воеводы, приказные, губные старосты и прочие целовальники по маршруту движения стрельцов? Почему из первого же пройденного мятежниками городка в Москву не поскакал гонец о двух конях с доносом о «Слове и Деле»? А если такие гонцы были, то кто их перехватывал? Словом, у Петра, на мой взгляд, должно было возникнуть много вопросов, и были все основания не доверять московским боярам и следствию, которое провел Шеин.
Из всех монастырей стрельцов свезли в Преображенское, где следствие стало проводиться сразу в несколько параллельных потоков под руководством особо верных Петру князей Ромодановского, Стрешнева, Нарышкина и других. Затем начались казни. Всего в Преображенском и в Москве было казнено 1182 стрельцов (точное количество казненных указано в БСЭ и многих других источниках), при этом в один из дней Петр заставил московских бояр самим казнить приговоренных стрельцов. Что ж, у него были все основания боярам не доверять. Ещё около шестисот человек было наказано кнутом и сослано в Сибирь.
Эти события породили множество спекуляций на тему жестокости Петра, в том числе и о его личном участии в пытках. Так, например, в это время в Москве находилось посольство австрийского императора. По возвращении в Вену секретарь посла Иоганн Корб опубликовал свои дневники, выдержки из которых до сих пор кочуют из одного исторического сочинения в другое. Я приведу нужный отрывок по тексту романа Алексея Толстого «Петр Первый»:
«…Чиновники датского посланника пошли из любопытства в Преображенское. Они обходили разные темничные помещения, направляясь туда, где жесточайшие крики указывали место наиболее грустной трагедии… Уже они успели осмотреть, содрогаясь от ужаса, три избы где на полу и даже в сенях виднелись лужи крови, – когда крики, раздирательнее прежних, и необыкновенно болезненные стоны возбудили в них желание взглянуть на ужасы, совершающиеся в четвертой избе…
Но лишь вошли туда – как в страхе поспешили вон, ибо натолкнулись на царя и бояр. Царь, стоявший перед голым, подвешенным к потолку человеком, обернулся к вошедшим, видимо крайне недовольный, что иностранцы застали его при таком занятии. Нарышкин, выскочив за ними, спросил: «Вы кто такие? Зачем пришли?.. И, так как они молчали, объявил, чтобы немедленно отправились в дом князя Ромодановского… Но чиновники, чувствуя себя неприкосновенными, пренебрегли этим довольно наглым приказанием. Однако в погоню за ними пустился офицер [Александр Меншиков]… они убежали в безопасное место…»
Прочитав это, первым делом отметим, что всего описанного сам секретарь австрийского посольства не видел. Кто-то, якобы, рассказал ему о волнительных приключениях отважных датских дипломатов, а он услышанное записал. А затем вспомним, что Преображенское в эти годы – не обычное подмосковное село. В Преображенском – царский дворец, а рядом – слобода Преображенского полка. В Преображенском собраны и содержатся под стражей бунтовавшие стрельцы в количестве нескольких тысяч человек, и проводится следствие.
Кто-нибудь может поверить, что обычные для такого места караулы не были в эти дни удвоены или утроены? Кто-нибудь может поверить, что чиновников датского посланника не завернули бы обратно на первой же заставе? Кто-нибудь может поверить, что пока они, не зная паролей и отзывов, слонялись по Преображенскому, на них не обратил бы внимания ни один часовой, ни один патруль, ни один проверяющий посты начальник караула, ни один идущий по своим делам сержант, офицер или подчиненный князя-кесаря? Кто-нибудь может поверить, что даже возле избы, где сам царь с ближайшими боярами допрашивает подследственного, никто не догадался выставить хотя бы одного караульного
Сие было бы грубым нарушением инструкции (которую я читал); в те времена у помещения, где проводилось следствие, даже если не было по делу арестованных, выставлялся караул, потому что и доносителей, и свидетелей, и потерпевших по законам того времени тоже положено было в определенных случаях брать под стражу и при допросах пытать? А часовому чихать на дипломатическую неприкосновенность: два предупредительных окрика, выстрел… и дипломатическая карьера любознательного датского дипломата трагически бы оборвалась. А солдат получил бы поощрение за проявленную бдительность и прекрасное знание своих обязанностей.
Корб пишет: «Нарышкин, выскочив за ними, спросил: «Кто вы такие?» А чего Нарышкину вопросы задавать? Лев Кириллович Нарышкин был в то время главой Посольского приказа и по должности всех иностранных дипломатов в России знал в лицо. Они же тогда по Москве и Преображенскому не тысячами и даже не сотнями слонялись. «В погоню за ними пустился офицер…». В Преображенском Меншикову вполне достаточно было не гоняться одному за датчанами, а просто закричать, и набежавшие солдаты, царские стольники и приказные этих иностранцев, непонятно чего вынюхивающих, скрутили бы.
Но поведал городу и миру секретарь австрийского посольства эту чушь, и гуляет она до сих пор. Хотя, напиши бы он, что датчане устроили себе в свободное время прогулку по камерам Бастилии или Тауэра, и его тут же весь мир на смех бы поднял. Как лгуна безудержного. А про Россию любую нелепицу можно сочинять. Азия-с…
Есть и ещё одна история из этой же серии. Её я изложу, процитировав уже не отрывок из романа советского писателя первой половины прошлого века, а выдержку из книги «Несостоявшаяся империя», написанной нашим современником, кандидатом исторических наук, консультантом нынешнего министра культы России А.М. Буровским:
«В 1697 году, отправляясь в Европу вместе с Великим Посольством под именем Петра Михайлова, Петр встретился в местечке Коппенбург с двумя знатными дамами: курфюрстиной бранденбургской Софией-Шарлоттой и её матерью курфюрстиной ганноверской Софией. Встреча произошла по инициативе дам, которые потом записали свои впечатления в дневники. Курфюрстинам очень хотелось видеть Петра, «царя варваров»… Курфюрстины, к сожаленью, стали судить по Петру обо всей России и всех русских, заложив тем самым отвратительную традицию видеть в нас забавных дикарей… Тем же курфюрстинам он рассказывал о том, как собственноручно пытал стрельцов».
У Алексея Толстого в «Петре Первом», кстати сказать, в художественной форме тоже описана эта встреча. Правда, в романе Петр говорит Софье-Шарлотте, что строить корабли он любит всё же больше, чем пытать людей.
А я спрашиваю, стоит ли господину Буровскому и другим писателям так полагаться на свидетельства этих знатных дам и пересказывать их своим читателям?
Они ещё до встречи с Петром хотели найти в нем «царя варваров», а кто ищет, тот, как известно из песни о веселом ветре, всегда находит. Вот и они нашли.
Но, глядя с колокольни Петра и его спутников, думаю, что полное и законченное варварство – для гостей с дороги баню не истопить и приглашать их к столу грязных, в пропыленной и провонявшей потом и конской мочой одежде. Не могу я знать, были ли написаны «дневники» курфюрстин кем-то от их имени, или умные мама с дочкой сами, уловив европейский интерес к теме, сочинили захватывающее повествование в стиле «сидя в тени под развесистой клюквой». Но триста лет назад выпорхнула фальшивка и пошла гулять по свету, а историки, и Буровский в их числе, эту шитую белыми нитками туфту пересказывают в своих сочинениях, хотя им следовало бы её разоблачить в первый же день и более на подобную дрянь внимания не обращать. Раз они сделать этого не хотят, придется мне за них поработать, хоть я, делая за профессионалов их работу, с них даже на пачку сигарет денег не получу.
Дело в том, что с курфюрстинами «Петр Михайлов» встречался весной 1697 года, и до стрелецкого мятежа оставалось больше года. В крайнем случае, он, почувствовав в себе дар экстрасенса, мог бы им рассказать, что стрельцов собственноручно ещё ни разу не пытал, но вот в будущем году, когда они взбунтуются, он срочно, прервав учебу, вернётся в Россию и там, в застенках Преображенского приказа вволю натешится. А господин историк Буровский на нестыковку дат внимания не обращает. Он подобных мелочей выше.
Закончить же рассказ об этом стрелецком бунте мне хочется следующим. Википедия сообщает, что общее число восставших стрельцов составляло около четырех тысяч человек, что похоже на правду, т.к. теоретически полки в то время были тысячного состава. Но у меня есть роспись полков, оставленных в 1696 году в Азове сразу после окончания боевых действий. В ней значатся в тех полках, которые потом взбунтовались
- в полку Афанасия Алексеевича Чубарова 707 человек (рядовых стрельцов),
- в полку Тихона Христофоровича Гундермаркта, соответственно, 621 человек,
- в полку Федора Афанасьевича Колзакова – 677 человек,
- в полку Чернова Ивана Ивановича – 563 человека.
Если взять эти числа, сложить их и предположить, что за два года полки пополнены личным составом до штатной численности не были, получается, что казнено было только около половины. Хотя даже по нынешним законам смертной казни заслуживали все. Уже само точно известное количество казненных (1182 человека) свидетельствует, что в отношении каждого преступника было проведено персональное следствие, и вынесен персональный приговор.
В фильме «Слуга государев» перед казнью один из персонажей говорит гвардии сержанту Воронову Григорию, что жизнь его не заладилась после того, как Петр не взлюбил стрельцов. Соврал персонаж. Всё было наоборот. Это именно стрельцы не взлюбили Петра и в своей нелюбви к нему совершили государственную измену, позабыв о присяге и солдатском долге. Петр же их лишь наказал за это. Наказал не всех стрельцов, а лишь московских, и не всех московских, а лишь принявших участие в бунте. Но даже и из числа принявших участие в бунте казнены были не все. Остальные же стрелецкие полки ещё долгое время, в том числе и в 1709 году, когда происходит действие фильма, оставались в составе русской армии. Так, непосредственно в Полтавском сражении принимал участие московский стрелецкий полк полковника Ивана Константиновича Нечаева. Постепенно стрелецкие полки были реорганизованы в солдатские или расформированы. В действующей армии процесс реорганизации шёл быстрее, в тыловых городах закончился уже после смерти Петра.