Вокруг имени поэта Николая Клюева не ведется грандиозных баталий, но локальные канонады, нет-нет, да и вспыхивают. Все же, нет единого мнения и понимания у литературоведов и читателей о месте и роли этого сказителя в отечественной культуре Серебряного века. Одни поднимают его на небывалую высоту, делая властителем дум читающей публики начала двадцатого века, другие - иначе, как ряженым скоморохом, и не называют, считая его творчество переводом с русского на лубочно-хороводный (точнее, "корогодный", как сказал бы сам Клюев) с подстрочника словаря Даля.
Родом из секты, где чуть самого не оскопили
Вот ведь, ходишь, понимаешь, в секту, ходишь, во всех ритуалах хлыстовских участвуешь, а потом бац - и тебе мошоночку твою драгоценную свои же сектантики родненькие желают оттяпать! Как уж удалось избежать подобного приключения Миколке Клюеву, но голова-то у него, видать, была не для шляпы. Хотя и для шляпы тоже.
Любил он надеть рубаху цветастую, сапоги немазаные, шляпу, подобную тирольской, набекрень засандалить - красавЕц! В таком виде и по деревне пройтись хорошо, и в стольный Питер-град прокатиться не стыд. А уж в городе-то он тоже не потеряется, хотя для форсу побранить надо цивилизацию городскую, барчуков на экипажах, дамочек, по паркам гуляющих.
Сам-то, Николай и деревушку свою олонецкую любил, где матушка трудилась профессиональной плакальщицей (плакала за копеечку трудовую на всяческих мероприятиях старообрядческих, где без плача долгого и музыкального никуда), и город тоже ему в глубине души импонировал.
Где же еще можно, оторваться с дружочком любезным (подружки Колю не интересовали) как не в номерах столичного "Отеля де Франс", где имелись и "цельный ковер и широкая турецкая тахта".
Это Георгий Иванов вспоминает в "Китайских тенях", как заходил в гости к Клюеву, а тот, величая гостя "сынком" да "голубем" пригласил его в трактир знатный по-соседству, где для Николая Алексеевича бронировали отдельный кабинет.
Блока учил стихотворчеству
Читаю про Клюева у разных его современников и все ярче и похожей вырисовывается портрет деревенского знатока из рассказа Шукшина "Срезал", где сельский умник подковыривал городских гостей мудреными и каверзными вопросами.
Николай-то тоже был не промах, мягко стелил поначалу, прикидываясь деревенским простачком, но, чуть почуяв доброжелательное к себе отношение или слабинку какую в собеседнике (а, может, и спутав слабинку эту с вежливостью) напрыгивал-наскакивал на визави, не хуже петуха олонецкого, благо и по расцветке и оперению (читай - одеже) он завсегда на этого куриного запевалу похож был.
Так, через общего знакомого "выйдя" на самого Блока (тот хоть постарше Клюева был всего на 4 года, но к 1907 году был уже неоспоримым лидером русского символизма), Коленька стал бомбардировать Сан Саныча письмами, в которых от слов признания и уважения быстренько перешел к конкретным наездам, принявшись учить Певца Прекрасной Дамы поэтической образности и мастерству.
Справедливости ради, скажем, что свой первый сборник "Сосен перезвон" (1911 г.) Клюев посвятил Блоку. Силен Миколка!
Лучше летом в Питере, чем зимой - на нарах
Вообще, стеснительность и робость - это не про Клюева. С малых лет он считал, что ему, как представителю крестьянского народа, все вокруг должны. А уж, когда ему довелось полистать "Капитал" мордехаевский, да послушать побасенки ссыльных революционерчиков, то решил Клюев построить карьеру социалиста-агитатора, подзуживая степенных северян - и рабочих, и крестьян - к смуте и неповиновению власти.
Полугода отсидки в Петрозаводской тюрьме вполне хватило Коленьке, чтобы понять - революционное дело с такими "негативными выхлопами" не для него, хотя и копеечка за организацию смуты в кармашек закатывалась неплохая. Но, нет! Лучше стишата пописывать, благо талант был недюжинный, а стилистику можно найти. Вот и искал её новоявленный поэт. Через тоску навевающие поэзы в стиле Надсона, через "народ лобызающие" стихи а-ля Некрасов, пришел наш Николай Алексеевич (ну, имя-отчество очень даже некрасовские) к народным кольцовским "литературным промыслам".
Только, если Кольцова читаешь легко и радостно, то у Клюева оказываешься в этакой патоке засахаренных (к месту и не к месту) глубинно-народных словес, что в какой-то момент хочется простого человеческого слова. Или типографского текста. Ну да ладно.
Представлен был Императрице
К пятнадцатому году Николай Клюев уже освоился в столице империи настолько, что знал куда и к кому зайти на вкусный обед, в каком салоне пропеть свои стихотворения, чтобы "отдача" была погромче и поярче, где самые высокие гонорары выплачивают за строку текста. Одним словом, деревенский поэт в сапожках и подпоясанной рубахе настолько примелькался на улицах блистательного Санкт-Петербурга, что стал таким же символом литературной тусовки, как... Григорий Ефимович Распутин в управленческих сферах императорской власти.
Не случайно такое сравнение пришло на ум. Оба - из "хлыстов", из старообрядцев. Оба были послушниками в монастырях. Оба (по некоторым источникам) набирались мудрости на Востоке. Понятно, что их петербургская карьера складывалась на разных уровнях, но тем не менее, разминуться они не могли.
Говорили, что именно с подачи Распутина, милые дружки Сережа и Коленька (Есенин и Клюев) были представлены Императрице Александре Федоровне и ее чудесным дочерям, для которых устроили дворцовую читку своих стихов.
Да что говорить, если и от передовой Есенина "отмазывали" Распутин, Ломан (штаб-офицер при коменданте дворца) и Клюев. Полагаю, что именно в таком порядке, хотя некоторые литературоведы на первый план в спасении от фронта милого дружка Сережи выставляют Клюева с его известным прошением. Все-таки, разные весовые категории, не так ли?
Нет, прошения-то Клюев писать умел - хорошо и жалостливо, прося то сто пятьдесят, то триста рублей на беззаботное творчество, только вот по большей части отказывали ему даже в этом. Порядок есть порядок, поэты живут на гонорары, благо сборники у Клюева выходили чуть ли не ежегодно.
А вот Есенина определили в царскосельский санитарный поезд, где он жил привольно, читал стихи великим княжнам, и друга Коленьку не забывал, конечно.
Не снимая сапог, переобулся в "красные лапти"
Известные события семнадцатого года разлучили милых дружков, живших с четырнадцатого года в одной квартире (специально купленной Клюевым по такому случаю!), как брат с сестрой или муж с женой - выбирайте сами вариант, который ближе вашему мироощущению. То, что Клюев выл и рыдал по-бабьи, когда Есенин уходил на свидания с Анной Изрядновой, не секрет. И собственную ориентацию "голубка" он тоже особо не скрывал. Впрочем, в наше толерантное время об этом говорить даже и не стоит.
Новая власть требует новых стихов. Клюев хлопал в ладоши от радости, что случилась революция, писал восторженные оды убийцам и отморозкам, ставшим в миг не уголовниками, а красногвардейцами, хотя в душе оставшимися теми же барыгами и мародерами. Поэт не замечает красного террора и ужасов расказачивания и раскулачивания, он пишет восторженные строки о том что
"убийца красный - святей потира",
выписывая поэтическую индульгенцию упырям Свердлова и Дзержинского, предавая не только своего любимого крестьянина, но и веру православную, ведь новым хозяевам жизни она была не по нраву.
Как воск алтарный - мозоль на пятке,
На ярой шее - веревки след,
Пусть в Пошехонье чадят лампадки,
Пред ликом Мести - лучи комет!
Сочинив раболепский цикл "Ленин", Клюев отправляет его своему новому кумиру, лично переплетя книжицу в парчу.
Только кумир со своей партэлитой не оценил стараний петушка в сапожках, хотя и головушку пока рубить не торопился.
Живите, канарейки!
Разруха и голод, которые принесли в страну новые властители, несколько отрезвили тридцатипятилетнего поэта. Находить меценатов, кто накормит и напоит, да еще и стихам похлопает, стало все труднее. Клюев вспоминает о друге Сереже, который-таки помог по своим связям старому приятелю, но подстраховался колкой эпиграммой:
"И Клюев, ладожский дьячок,
Его стихи как телогрейка,
Но я их вслух вчера прочёл,
И в клетке сдохла канарейка".
От чего подстраховался? Ну как же, Николай Лексеич вступил в партию, потом выступил из нее, не прекращал обращать внимание на мужчинок, приторговывал дорогими иконами, которых, пользуясь своим положением, насобирал немалое количество. Ну, а, главное, Клюев получил оплеуху от Троцкого, который назвал его "кулацким поэтом", а это был уже почти приговор.
И хотя в 1929 году Троцкого уже не было в Союзе, отношение к Клюеву, как к попутчику, который легко может соскочить с советского поезда, осталось. Середина тридцатых стала для Клюева временем испытаний и бед. Арест и ссылка в Западную Сибирь в 1934-ом, прошения об облегчении участи, перевод в Томск, новый арест, новая тюрьма, дело об антисоветском заговоре, и, наконец, расстрел в октябре 37-го.
Тяжелый, очень тяжелый финал жизни талантливого поэта, который хотел ласки от властей, а в итоге получил пулю в тюремном каземате.
Позже редактор "Известий" Иван Гронский признается, что это он сдал Клюева Ягоде, не желая ни поэтической, ни физической смерти того, а лишь искренне беспокоясь за судьбу поэта Павла Васильева, на которого обратил свой любвеобильный взор живущий в начале 30-х в Москве Николай Клюев. Репрессивная машина запустила свои жернова, не рассчитав силы, и перемолола автора "Сосен перезвона" в золу и щепу.
Sic transit Gloria mundi...
Так проходит мирская слава...
9