О голосе Яковлева рассказывает тот, кто много раз его слышал, и бессчетное количество раз им восхищался – Эдуард Старк. Слово профессионалу:
Голос Яковлева был лирико-драматический баритон, звучный, ровный во всех регистрах, с очень хорошим медиумом и превосходными свободными верхами, которые Яковлев, особенно в пору своего расцвета, брал без малейшего напряжения, полно, красиво и широко.
Голос его вообще лился необыкновенно широкой волной, отчего Яковлеву особенно удавались все партии с преобладанием кантилены. Тембр был очарователен по своей бархатной мягкости, и он составлял значительную долю привлекательности в исполнении Яковлева. Правда, у него не было того искусства, которое дается школой и которым в таком совершенстве владел его единственный достойный соперник Тартаков. Яковлев распоряжался своим голосом в значительной степени интуитивно. Он имел от природы великолепный голос и от природы же огромный дар пения, талант, живший в звуке голоса. в сущности, это то самое, что итальянцы определяют термином «bel canto», прекрасное пение, т. е. такое пение, которое само по себе без всяких привходящих элементов покоряет своей власти слушателя, которое в высшей степени способно через звучание выражать самые сокровенные оттенки чувства и которым в таком безграничном совершенстве владеют сами итальянцы. Такое самодовлеющее пение имеет законное право на существование, как определенный элемент человеческого искусства, не имеющего границ своим возможностям.
Огромная эмоциональность пения Яковлева зависела от того, что Яковлев от природы наделен был большим темпераментом, а наличие этого свойства всегда придает артистическому исполнению особенную силу. Этим-то и было ценно сценическое творчество Яковлева. Все его исполнение было неизменно проникнуто огнем самого неподдельного увлечения. Музыкальное содержание мелодии, данное композитором, не исчерпывалось только рядом нот определенной последовательности в указанной тональности и со всеми динамическими оттенками, взятых грамотно с точки зрения элементарных правил вокализации, но приобретало яркую новую жизнь, особо выразительный смысл. Это потому, что Яковлев наделен был способностью глубоко вживаться в основное существо музыкального момента, и всякое чувство, изображенное музыкой, всякую идею, вложенную в ту или иную часть его партии, передавать в высшей степени ярких, увлекательных красках, с огнем, с одушевлением, поднимавшим настроение зрителей до крайнего предела восторга. Можно было так или иначе критиковать его исполнение, но равнодушным при этом оставаться было невозможно. И в этом секрет того огромного обаяния, которому Яковлев подчинял публику. Можно еще сказать, что вообще все исполнение этого артиста отличалось крайней непосредственностью, оно целиком шло от его натуры; оно хотя и было проникнуто музыкальностью, умом, интеллигентностью, безусловным вкусом, но не подчинялось требованиям настоящей большой школы, ибо таковой Яковлев, как выше сказано, попросту нигде не проходил.
Мы прощаемся с поручиком Шервинским в самом начале его новой жизни, его новой, музыкальной карьеры. Мы уверены, что его ждет Большой театр. Всю предысторию Шервинского мы уже знаем, посмотрев в сотый раз гениальный фильм Владимира Басова «Дни Турбиных».
А как попал на сцену Мариинки Яковлев?
Даже тогда, когда адъютант Дрентельна благосклонно внимал восторженным аплодисментам в киевских светских салонах, даже тогда ему и в голову не приходило что-нибудь изменить в своей жизни.
Но, как говориться, не было бы счастья, да несчастье помогло!
Яковлевы разорились.
Адъютанту Его Превосходительства полагалось жить на широкую ногу. Бесконечные выходы в свет, блестящая экипировка, званые вечера и обеды, собственные экипажи, прислуга, словом, все то, что должно было окружать молодого офицера такого положения в быту и на службе – всего этого вдруг чудесным образом не стало! Адъютантом Его Превосходительства мог быть только состоятельный молодой человек, так уж было заведено тогда, и на одно офицерское жалованье такого коленкора было не достичь.
Леониду Георгиевичу пришлось вторично подать в отставку. С отчаяния он даже присмотрел себе место податного инспектора. Но что ждало его впереди? Должность провинциального чиновника – бесконечные серые будни, просиживание штанов от звонка до звонка, черные нарукавники поверх служебного сюртука и долгие унылые вечера в тесной каморке или, хуже того, в трактире за графином водки!
Было от чего впасть в прострацию! Привыкший к бурной светской жизни, вкусивший успех в обществе, навсегда плененный призывным блеском женских глаз, Яковлев такого позволить себе не мог!
Он решил попробовать разыграть другую карту. Леонид Георгиевич вспомнил о своих «салонных» успехах. В общем-то, сам он к этому никогда серьезно не относился. Так!.. Баловство на досуге ... Лишний способ привлечь внимание дам ... Но тут положение было более чем серьезно! И он принял решение!
Одним из самых авторитетных педагогов по вокалу в Киеве в те годы считался Евгений Карлович Ряднов. Сам певец, тенор, солист Киевской оперы, он был широко известен в городе. Евгений Карлович был лично знаком с Чайковским, в годы учебы в Италии тесно общался с великими итальянскими тенорами Франческо Таманьо, Анджело Мазини, пересмотрел все постановки, был на всех спектаклях в знаменитом миланском «La Scala», даже женой у него была итальянская певица. Вместе с ней он объездил с гастролями всю Италию и всю Россию.
Морозным вечером зимой 1886 года в дверь Евгения Карловича постучали. На пороге стоял отставной адъютант Его Превосходительства. Голос Яковлева привел Ряднова в восторг, маэстро признал у него бесспорный оперный баритон, причем, поставленный самой природой, шикарный, звучный, к тому же, красивейшего тембра и с превеликой охотой стал давать ему уроки.
Уже через несколько месяцев Евгений Карлович счел возможным рекомендовать своего нового ученика в Тифлисскую оперу. Той же весной Яковлев прибыл в Тифлис. Отвечая на вопрос директора труппы, какой у него репертуар, он, не моргнув глазом, перечислил четыре оперы: из иностранных – «Кармен» и «Джоконду», из русских – «Евгения Онегина» и «Демона». Это была чистой воды авантюра, ничего этого Леонид Георгиевич не знал и знать не мог. За несколько месяцев занятий с Рядновым он получил только самые необходимые профессиональные навыки, о большем даже и речи не было, не говоря уже о полноценной подготовке оперных партий.
«У меня крах, кризис, у меня беда – совсем нет баритонов, баритоновый репертуар петь некому! Да это просто счастье, что вы приехали! – Тараторил директор. – Спасибо Ряднову! Так, говорите, у вас есть «Джоконда»? Дебютируете через неделю! Поете Барнабу!»
Леонид Георгиевич даже представить себе не мог все вокальные и сценические трудности этой роли. Самое интересное не то, что он имел громкий и заслуженный успех, порой напоминавший триумф, а то, что среди начальства никто не заметил подвоха, даже дирижер и оркестранты были уверены в том, что новый баритон поет «Джоконду» не в первый раз, а некоторую вибрацию в голосе отнесли на счет волнения дебютанта на новой сценической площадке. Талант и врожденная прекрасная музыкальная память – вот объяснение первому успеху!
Таким вот образом и началась блестящая карьера Леонида Георгиевича Яковлева на другом поприще.
Его успех возрастал от спектакля к спектаклю. Молодой певец сразу получил все главные баритоновые партии во всех операх текущего репертуара. Яковлев учил роли денно и нощно. За два следующих месяца он вышел на сцену в 21 спектакле, выучив 8 новых опер. А всего за 5 месяцев работы в тифлисском театре он спел главные роли в 15 операх. Иные артисты не имеют такого репертуара за всю свою творческую жизнь.
Как-то раз, как чаще всего это бывает, случайно, Петр Ильич Чайковский, будучи в Тифлисе проездом, услышал и увидел Яковлева на сцене в театре. Приехав в Петербург, композитор рассказал о потрясающем новом красавце-баритоне главному режиссеру Мариинской оперы Геннадию Петровичу Кондратьеву. Заинтригованный рассказом Чайковского, Кондратьев пригласил Яковлева в Санкт-Петербург. Нет, не на прослушивание. Главреж сразу предложил ему дебют на Мариинской сцене. Каким бы ни был новичком в оперном деле Леонид Георгиевич, он прекрасно понимал, что это могло для него значить. Своего дебюта на главной оперной сцене страны многие выпускники консерваторий вынуждены были иногда ждать годами. Яковлев примчался в Петербург и 9 апреля 1887 года спел маленькую, но эффектную партию Валентина в опере Ш. Гуно «Фауст». Тем вечером его судьба была решена.
Он, бывший кавалерийский офицер, чуть-чуть позанимавшись частным образом у Е. К. Ряднова, не получив ровным счетом никакого ни систематического музыкального, ни профессионального вокального образования, был мгновенно зачислен в труппу Мариинского театра первым (!) баритоном. Конечно, не обошлось здесь и без простого везения – судьба была благосклонна к Леониду Георгиевичу: в те годы карьера баритона №1 Мариинской сцены Ивана Александровича Мельникова завершалась, и равновеликим ему по силе и глубине своего дарования мог стать только Яковлев. Плюс к этому, ему повезло, что он пришел в свое время именно к Ряднову, который направил его именно в Тифлис именно тогда, когда там случился «баритоновый» кризис, и там его случайно услышал именно Петр Ильич Чайковский. Во всем этом чувствовалась рука судьбы, видимо, Леонид Георгиевич был ее любимцем, баловнем!
Ну и, конечно, талант!.. Врожденный, большой, яркий, самобытный, счастливый!..
Булгаков не мог не знать, кто такой Леонид Георгиевич Яковлев. Лучший Онегин всех времен и народов, петербургский народный герой и любимец – легенда. К сожалению, он вряд ли мог слышать и видеть его на сцене – к рубежу XIX– XX веков Леонид Георгиевич, практически, потерял голос. Булгакову в это время было лет 9-10. По этой же причине к началу эры граммофона Яковлев, по-видимому, не успел записаться на пластинки, в конце 1906 года он героическими усилиями довольно прилично спел свой последний бенефис и простился с театром.
Ах, да! Еще вот ведь что! Мелочь, конечно … Но, если принять во внимание все остальное!...
Напомню ремарку Булгакова в пьесе «Дни Турбиных».
Вот Шервинский вбегает в гостиную Турбиных после прослушивания в оперном театре, надо полагать, в Киевской опере:
Шервинский. Слушаю-с! (Снимает пальто, шляпу, калоши, очки, остается в великолепном фрачном костюме.) Вот, поздравьте, только что с дебюта. Пел и принят.
Обращаю ваше внимание, друзья! – Шервинский снимает ОЧКИ!!!
И Яковлев был сильно близорук и в «гражданской жизни» с очками (пенсне), практически, не расставался!
Вот такое количество совпадений в биографиях двух Леонидов, литературного и всамделишного!?!
Существует реальный прототип поручика Шервинского, булгаковеды знают, кто это, и знают его фамилию. И фамилия эта не Яковлев!
Но столько совпадений!… Это не может быть просто так!
Или может?