Жаркое лето августа перекочевало в жаркую осень сентября. Это Донецк, детка, это тебе не крайний Север, и не Петербург, говорю себе. И пусть даже роняют листья уставшие бороться с жарой деревья, то все равно я пока не понимаю, что на дворе сентябрь.
После морского двухдневного заплыва я попала в детство. Ноги сами привели меня туда, где начиналась самостоятельная жизнь Оли Маловой и Толика Котышева со мной в придачу. Я родилась в Амвросиевском роддоме. Зарегистрировали меня в Кутейниковском поссовете Амвросиевского района. Но по праву считаю себя коренной дончанкой. И именно в то место, в начало моей донецкой жизни я попала в понедельник второго сентября. Улица Осипенко дом 13 был первым моим почтовым адресом в Советском Союзе. Две первые линии по Ильича сломали и застроили всяким разным. Дорогой донецкий центр был лакомым куском до войны. А дальше не тронуто. Мама и папа снимали летнюю резиденцию семьи Гребенюк. Соседи папиного брата Владимира Елизаровича по квартире на "Макаронке" дали возможность моим молодым и красивым родителям снять в пользование летнюю кухню. Две комнаты, одна из которых кухня с печкой и маленький коридорчик с порогом ниже уровня земли. Что я помню — это то, что во время дождя вода вплывала в коридор через порог грязным ручьем. Есть черно-белые фото, красочно подтверждающие кошмарное для меня понимание - как там можно было жить. И есть сладкое воспоминание детства об улице, доме, друзьях и подружках, и даже первом классе в школе номер семь. Первая моя школа не оставила воспоминаний. Практически только фото меня на первое сентября дают мне право верить — это была я и там. В детстве мы не понимаем так резко - что хорошее, что плохое, что обидное, что нормально. Все вокруг такое красивое, красочное, чудесное...Жаль это восприятие с годами притупляется, у многих совсем. Я кое - что все таки храню, и не только на страницах дневников, но и в файлах памяти.
Перейдя дорогу от больницы Калинина, я бодро шагала в поисках прохода на улицу детства. Так все застроили и перестроили, что найти сразу удалось только детский кардиологический центр, где я лежала, и ветклинику. Значит я на верном пути и мой компас не сбился, подумала я. И вышла на Осипенко. Шла мимо новомодных дворцов, пока не увидела, что, судя по нумерации я просто еще не дошла. У дома номер одиннадцать лавочка та же, ухожено, и вот он дом 13, счастливый номер и участок, разделенный на два отдельных плана. Дом моей няни Ивановны был главным. Потом после гибели мужа она продала кусок с проходом от улицы Гребенюкам. И появился дом с номером 13а, т.е. счастливых номеров удвоилось. Я попала в оба совсем крошкой и осчастливила своим присутствием. Первой моим воспитанием (имеется в виду присмотром) занялась Афанасьевна. Ей меня поручили в шесть месяцев. Так раньше кончался декрет, это для меня непостижимо, но как-то все тогда справлялись...Я сидела в какой-то бочке - может от капусты, может от огурцов, заботливо замотанной тряпками. Это был манеж. Перемежевалось это счастье перерывами на сидение на горшке. При чем история мамы утверждает, что сидеть на горшке я могла долго - долго. Но именно тогда, когда оказывалась в бочке - получалось. Результатом было все измазанное вертикальное и горизонтальное сечение бочки. Ахая и охая, Афанасьевна мыла невозможное дитё, садила во все чистое, но в следующую высадку на горшок все повторялось. Характер у меня такой до сих пор. Не люблю делать то, что просят. Люблю делать то, что хочу сама. Ужас какой-то. Бедные мои няни, учителя и начальники. Я всегда такая, всегда и везде. Что задумывал создатель при изготовлении меня и из чьего ребра я такая упертая получилось - загадка для меня все мои годы. Знаю одно - я строгая, но справедливая.
Намучившись с моим скверным характером и отказавшись от тех небольших денег, Афанасьевна поставила маму в тупик. Мамуля работала и была, по сути, кормилицей маленькой семьи. Папа учился на дневном факультете ДПИ. На месте мамы я бы потребовала у его родителей калым за такую несправедливость. Но мамуля так любила папу, так хотела его в качестве мужа, что какой там калым. Рада была печке, дочке, кровати с панцирной сеткой и табуреткам - подарок им на свадьбу, перине и подушкам и всему тому, что радует нас глупеньких девочек, так сильно мечтающих иметь мужа. Я не знаю, как она могла тогда все успевать. Дом требовал ухода, папа был третьим сыном из сказки и ничего не умел (или не хотел) делать. Я была противной крохой. Печка плохо топилась, грязь затекала в коридор во время дождя.... Теперь уже будучи взрослой и вырастив своих двоих, я пытаюсь понять - как она тогда жила и где черпала вдохновение. Да, тогда она хорошо слышала.
И вот я здесь. Передали меня из тринадцать А в просто тринадцать бездетной Марфе Ивановне, ей досталась я может уже слегка смягчив горшковую тему. Не помню, чтобы бабушка Ивановна жаловалась на мое вредительство бочки, может у нее просто и не было таковой? Кормила и купала, укладывала спать. Может я была ее первым настоящим ребенком, выпрошенным у создателя? Это никогда не звучало, это пришло мне в голову буквально при написании. Был случай, когда я, сидя в коляске, (наверное, родители купили же ее все-таки!) раскачивалась и опрокинулась вместе с ней. Ну так буквально: я вниз головой, коляска сверху. Бабуля похолодела - убилось дитя! Переворачивает коляску, а я с грязным лбом улыбаюсь. То ли ангелы у меня сильные были, то ли лоб крепкий, кто знает наверняка?
Я подрастала, и папа перед работой носил меня спящую в одеяле из двора во двор. Так я не познала "радости" ранних побудок в садик. Садик в начале был на ремонте, а потом все уже привыкли к такому короткому пути и скромные 20 рублей были не обременительны маме с папой, за что им огромное спасибо. Садик с горшками и нянечками, столовской едой утренниками прошел мимо. Я все это кино посмотрела у братика, потом у детей... Мне кажется мне няня шла. Я по праву считаю себя барынькой, которую кормили манной кашей, катали на санках с горки, водили в городскую баню и на детскую железную дорогу. Марфа Ивановна была мне другом до самой болезни и ухода. Ей можно посвятить целую главу. Уже переехав в общежитие на Шахтостроителей, а потом в полученную квартиру на Заперевальной, я ездила к ней не за деньги, а по любви. Маме она солила капусту, хранила ее в подвале, которого не бывает в городских квартирах. И к ней я ушла, уйдя из дома однажды. Папа был излишне строг со мной, не в плане физического наказания, нет, выросла я небитой, как говорится. Но что- то он хотел доказать, выбрасывая мои тетрадки и книжки, неаккуратно сложенные в ящиках письменного стола. Ушел на работу, а я то ли обидевшись, то ли - пойми теперь - собралась и поехала на Осипенко. Наверное, я погуляла по городу в начале, потому что бабушка бы спросила, что это я в учебное время болтаюсь. Этого я уже не помню. Помню, как было темно, мы легли спать (я же не призналась, что не сообщила родителям о своем решении бросить их), как застучали в окна. Это мама, придя с работы и не обнаружив одиннадцатилетнюю девочку и ее портфеля подождав немного поехала в возможное место моей дислокации. Няня ругала маму за такой нервный стук, у нее болел брат и она испугалась, что с ним случилось недоброе. Но мама уже хуже слышала. Братику было пять лет, значит все пять лет ее слух был уже не тот после родов. Вот этот момент своего взросления я всегда и помню - с тех пор меня не наказывали; не заставляли есть еще раньше - я фонтаном рвоты за столом убедила всех, что это лишнее. Как вообще мои бедные родители со мной дальше мирились, понимаю с трудом.
Дом бабушки Ивановны стоял такой же как и в 2010 году - одна фронтальная стена с двумя окнами и на пару тройку саманных кирпичей две стены с обеих сторон и с куском крыши над этим остатком былого...Ни летней кухни, ни сарайчика, только туалет. Без этого даже не бывает домов и даже дач. Это я с ностальгией об участке под аэропортом. Дом няни снился мне все время, пока я не приехала и не увидела, что он только в моих воспоминаниях.
И вот я стою, разглядывая через дырочки в заборе остатки чудесного мира, слезы текут из-под темных очков. А там за забором: я, бабушка, собачка, табак и ночная фиалка в палисаднике. Конечно, это мое воображение рисует картинки. Настоящее слишком разломлено, чтобы войти в сознание спокойно, вот и защищается маленькая Зоя воспоминаниями, чтобы не упасть на землю и не зарыдать по-настоящему. Я перед этим безобразием постучала щеколдой калитки в соседний дом. Там всегда жили греки, добротность с годами не ушла и порадовала меня. Калитка открылась и вышла Надя, которую, конечно, я не помнила в лицо. Как и она меня не могла узнать, и спросила: "Что Вы хотели?" "Я Зоя Котышева”, ответила Зоя. "Что Вы хотели?", повторила Надя. "Хотела увидеть дом бабушки Ивановны, Юра живет здесь?" Оказалось Юра Гребенюк - внук той самой мучавшейся со мной хозяйки летней кухни Афанасьевны умер, здесь теперь его сын Дима. Позвать? Конечно позвать! И она крикнула его, как зовут в деревнях соседей.
Друг из моего прошлого века Дима Гребенюк, брат моей подружки Эллочки Гребенюк вышел к калитке, открыл мне...Нужно было мне не торопиться. Нужно было слегка подождать. Он мог бы и узнать, не верю, что я растратила свое детское начало. Но я только что высушила слезы и не хотела, как впрочем и всегда, просто дождаться." Дима - я Зоя Котышева!" И он улыбнулся, как в детстве, как в далеком тысячу девятьсот семьдесят пятом... Мы не виделись 44 года. Так не бывает. И так оказывается бывает. Когда ты хочешь, чтобы было.
С Димой мы обнялись, он проводил меня сначала в остатки двора моей няни, потом в свой дом, в новую летнюю кухню, построенную папой Юрой взамен старой, бывшей целых восемь лет нашей. Беседка, душ, колонка во дворе - этих благ цивилизации раньше не было. Дима угощал меня кофе, а я смотрела множество фотографий с их маленькими и такими родными лицами... Папа Юра очень любил своих детей, нигде я не видела столько снимков красивого мальчика и крошечной девочки. Время остановилось. Я слушала о них, о родителях, о бабушке Тасе и прабабушке Афанасьевне. Я рассказывала о себе, о семье, о детях, о родителях, которых так люблю, что бросила детей просто в два дня и оказалась дома в Донецке...
Это все было, как в сказке. Это все было таким невероятно непостижимым. Потому что я ничего из того времени не забыла. Я люблю то место в Донецке больше всего. И если бы я решилась строить свой дом - мне был нужен только этот кусок земли. Где мои ножки росли и выглядывали все сильнее из одеяла, в котором папа носил меня спящую со двора во двор. Где на санках я летала почти под сорок пять градусов в балку. К сожалению, на том санном пути стоит чей-то дворец, а вот родник или ключ - бьет до сих пор. Если спуститься за дома от трамвая девятой марки - можно услышать его шум и найти его. Зимой мы просто въезжали в лед, рядом с ним. И, по-моему, он не замерзал...
Я ушла со счастливой нумерации домов на Осипенко с веточкой мяты. В соседнем дворе напротив всегда росла мята и пахла все лето. Всегда и везде ее запах напоминал мне дом на Осипенко. Детство имеет вкус, цвет, запах и бесценность. Ни в каком банке мира нет столько наличных и золотых слитков, как в том времени. Взрослая жизнь чаще всего шершавая и горькая, изредка перемеживающаяся мелкой радостью. А вот детство пахнет мятой, вишней и снежинками, набивающимися в рот, когда летишь с горки. И не важно, что на пути твоих санок дворец. Ты же знаешь, что они остановятся только у ручья. А он - никогда не замерзает...
сентябрь 2019г.
