Осмотрелась Таисья - подумала: "Видно ослепла я. Вижу корочка у каравая новая, да мякиш из старого теста поставлен."
Гайдурицкий с любопытством оглядывал схимку, силясь понять, с чем пожаловала? Матушка, учуяв запах от одежды монашеской - фыркнула. Манерно зажала нос платочком, надушенным персиковой косточкой. Воротясь от Таисьи, промолвила:
- Эк, от тебя конским потом несет! Пашут что-ли на вас, монастырских?
Купец снисходительно посмотрел на матушку, тянул к Таисье ладонь, принимал грамотку.
Та подала , ответила:
- Нет матушка, не пашут. За интерес - спасибо. Истинно: рыба рыбою сыта, человек - человеком.
Вот как хочешь ее слова, так и понимай. Больше ничего не сказала. А может и надо было? Давно ли матушка в баньку ходить начала? Почитай до этого случая 20 лет не мылась, фефела1.
Не узнать было Таисью. Строга, говорит иносказательно.
А была ль она такой? Помнится, шустрая, крепкая, задорная, ни в чем ей не было равных. Что сено косить, что коров доить - везде первая. Началось все беды, когда купец в их село стал поезживать, да на Аннушку поглядывать. Не нравился ей ни конь его, ни слащавый купеческий род. Хоть батя и был у хозяина в услужении, никогда девка спуску не давала ни отцу в благости его, ни купцу, с ненужными подарками. Насилу от себя отворотила.
Побыла Аннушка за мужем. Только супружества так и не познала. Посватался к ней сын кузнеца, рукастый парень. Батюшку и церковь почитал. В день, когда молодые свадебку сыграли, аккурат из свадебного стола молодого в рекруты забрали. Видать купец расстарался, в отместку. Так и пропал в окопах, суженный, сердешный. Тогда она в первый раз в монастырь ушла. Почитай, 6 лет до схимы постриглась в монахини, еще при старой Игуменьи. Да в пух и прах с ней рассорилась - вот ведь грех! Когда та начала тайком обозы с рыбой на коптильню отправлять, да пушного зверя через себя скупать, а там купцам сплавлять. В три шкуры цену задирала. Куда товарным деться - угодья монастырские, не переспоришь. Деньги те в казну не вносила - чревоугодничала тайком. На службе от нее скоромным пахло. Не снесла Таисья несправедливости - увещевала Игуменью, молила вернуться к обычаю. Та - ни в какую. Вот и ушла тогда снова в мир, но обязанности свои блюла тайком строго. Постриг за ней так и остался.
Что б прожить - пошла в услужение к купцу. Она уж из сладкой девичье поры вышла. Высохла от постов, молитв, да сна короткого. Не прельстился больше, охальник. Заодно за батюшкой присматривать стала. А как отошла в мир иной Игуменья, Матушку Софью и прислали. Таилась робела перед Матушкой, та словно наперед про каждого знала. Впервые Аннушку в монастыре с оказией увидела - в келью позвала, беседовала долго. О чем - только Бог ведает.
Максим Фёдорович, сорвал печать с грамотки, развернул. Вглядываясь в черную вязь буков - читал. Все более лицо его каменело. Желваки заходили. Кровь отлила - лицо сделалось бледным, словно испил из мертвенной чаши. Видно было - читая, сдерживал дыхание.
Заканчивал - белки глаз его стали наливаться кровью. Будто гангрена, краснота скоро расползалась по лику, его вплоть до шеи. Вены на ней надулись, вот-вот лопнут.
Купец силой рванул шелковый шейный платочек, встал резко и уставился зло на монашку. Тыкая скомканной грамоткой, пуская слюни шипел ей в лицо:
- Читала? Что про то знаешь? Говори! Я на рясу твою не погляжу, вмиг тебе дорогу налажу!
Плюнул к ногам, отвернулся и дал грамотку матушке. Та, неспешно расправив, разбирая по слогам - прочла. Отложив листочек - встала. Оскорбясь вскричала, за сердце хваталась, тряся припадочно головой:
- То что пишет Матушка - все навет. Все злые языки стараются! Как наш род за силушку взялся - словно черти завидущие, голытьба нас со свету сживает - баламуты.
Марья Ивановна, закатывая глаза, сокрушалась:
А Игуменье надо самой приехать было. - Она, вытянув шею, замолчала. Переведя дыхание от рыданий, замотала на схимницу головой. Затем, присела. Отхлебнув кофею из китайской расписной рыбкой чашки, продолжила:
- За разоренный схрон ее прощаю, так и передай. Для того его и берегла. - Матушка затихла - снова переводила дух, хватая ртом воздух.
За дверью слабо позвякивали колокольцы. То - оттаскивали друг друга от щели в двери, пыхтя дрались приживалки. В ту пору, что случилось с семейством разбогатеть, матушка разодела их в расшитые зипуны, на голову венцы с бубенцами навесила. Велела белить лицо и румянить щеки, словно ярмарочным девкам. Мол, скажут люди - юродивые, что с вас возьмешь - не тронут. В ту пору приживалок пуще самих купцов ненавидели, за доносы и наветы. Увещевала старушек в светелки елейно: "Вы, бабушки, не серчайте. Так и народу спокойнее и мне не накладно. Место за вами останется." Оттого еще страшнее стало челяди под купеческим оком. Сновали тут и там бабки намалеванные, осмелели, сморчки разодетые. Вечерами Марье Ивановне с докладом приходили. Ступали по светелке тихо. По очереди в ушко шептали - все что видели и слышали.
Моду взяли, на зазевавшихся холопов страху нагонять. То из под-тишка клюкой огреют, то в кружок возьмут - хоровод водят и голосят по нему упокойно, словно плакальщицы2. А то и вовсе юродствовали открыто - задрав юбки до обветшалого исподнего, валялись на дворе, опившись вина. Орали: "Убивают!", "Держите насильника!", "Воры!". Ржали и кидались друг в друга комками спекшейся грязи. Собаки бесились на привязи. Лошади беспокоились, иной раз от криков выбивая копытами колоды. От того крика Чекан, выбегал во двор. Видя, в чем дело - плевал на пьянчужек и пинками загонял по комнатушкам, отсыпаться.
Мария Ивановна, отстрадав, продолжала мученическим тихим голосом:
- Коли денег надо - то на богоугодное дело не жалко, дала бы. Ведь не по людски она с нами поступает: аркуду3 к медоносным пчёлам подсылает. Совести нет! Ты вон "анчутка" поди рада – радешенька, дерьмом нас поливать. А мы сирые, не знамо куда и деться от зависти человеческой. - Сказав, уперлась лбом в скрещенные на столе руки. Зарыдала громко, срываясь на вой, чтобы слышали злющие псы ее - приживалки.
Таисья честно сказала:
- Что в грамотке сказано - не ведаю. Коли ответа не будет - Господь с Вами.
Развернулась и выйдя из гостиной, встретилась там с шайкой гиен разодетых. Те толпой наступала ни нее, готовясь разорвать обидчицу благодетельницы их, в клочья. Таисья, воспрянув, сильной молитовкой вслух, отчитала погремушек. Те, услышав голос строгий да слова незнакомые, с перепугу венцы побросали и скрылись в чулан - дальше подглядывать. Схимница, более без препятствий, прошла знакомым путем - на выход.
Таисья и правда не знала что в грамотке. И знать ей не хотелось. Понимала только: что-то смертельное в нем, с прежней её жизнью связанное. Надеялась на разрешение давнего, неведомого, что чувствовала она и тяготилась.
Иначе не стала бы она нарушать правило, да Игуменью уговаривать письмецо свезти.
А было там и тайное, что знали единицы, да помалкивали. Матушка Софья призывала Гайдурицких к покаянию. Что, хоть и злато их из схрона передано в Освященный Синод, молит их в отместку, не отворачивать лик от церкви. Пишет, кровь их - не проклята, Бог все видит и ждет дел и молитв от чад своих.
Знает и про то что Аннушка, тот дитенок, которого Антипыч у церкви нашел. То биш - сестрица она Максиму Фёдоровичу. Просила окститься, не попирать несчастную. Ибо теперь, обрела она семью истинную. Богатство отринула и молится за них денно и нощно. Знает и про суть смерти невинного Антипыча. Призывала простить все и примириться, вспомнить Слово Божье.
Марья Ивановна конечно про страшное, что в письме сказано знала и сынок ведал. И разговоры челяди никуда не денешь. Только одно никто не скумекал - как мамка Аннушки сгинула. Про то купчиха одна понимала. Но и при последнем причастии, о могилке несчастной, священнику не поведала.
Смекнула семья только свое - наследница появилась, свидетель ненужный. А позора сколько будет? Мало им про себя слухов, да россказней. Еще и байстрючка прибавиться.
-----
1 Фефела – неряха.
2 Плакальщицы - специально нанятые женщины, выражающие скорбь по умершему.
3 Аркуда – медведь.