Эскадрильский партсекретарь был в отпуске и мне пришлось самому собирать партвзносы в эскадрилье. Подошло время закрыть ведомость и сдать деньги в кассу парткома, а у меня остался один член КПСС, который имелся в наличии, а взносы ещё не оплатил. Да ещё имел задолженность и за предыдущие два месяца. В эскадрилье этот товарищ не появлялся, поскольку у него был «дембельский аккорд» - через день ходил дежурным по приёму и выпуску самолётов на аэродроме. С вышки его не вызовешь — человек при исполнении, - а самому пешком идти на другой конец аэродрома по духоте не хотелось. Поэтому в один из ближайших дней после дневной лётной смены зашёл к нему домой. Это было мне по пути к своему дому - в соседнем ДОСе он жил.
Зуич открыл мне дверь сразу после звонка, словно ждал меня у двери, пригласил войти. Зайдя в коридор, объявил капитану цель визита и, без обиняков, предложил не платить партвзносы, а мы его исключим из рядов КПСС за их неуплату. А то ведь, придётся рассматривать его персональное дело в свете письма из госпиталя. А там совсем другая причина исключения из партии может нарисоваться. Но Зуич отказался от моего предложения, мол, я за партию горой, мне без партии никак нельзя. Метнулся в другую комнату и вынес оттуда деньги и партбилет. Сумма оказалась точной, видимо, была отложена заранее и ждала своего часа. Дал коммунисту расписаться в ведомости, поставил в партбилете штамп «Уплачено», расписался сам, уложил всё в свой портфель и распрощался с преданным партийцем.
На улице были уже сумерки, окна ДОСов светились, тянуло с речки свежестью. Я был немного раздражён необходимостью рассматривать на партсобрании персональное дело Зуича по письму из госпиталя, да и другие темы меня беспокоили: предложение комэски и замполита полка о новой должности. Поднялся к себе в квартиру, начал переодеваться. Но звонок прервал моё занятие. Открываю дверь, а на площадке стоит капитан из соседней эскадрильи, заметно выпивши. Очень заметно. Блин, когда люди успевают?
Капитан — мужик высокий и крепкий, его ладонь, как две моих. Он лет на десять старше меня, командир звена. Лётчик отличный, но командирскую карьеру променял на дружбу с зелёным змеем. Моё появление в проёме двери его заметно озадачило, он сурово нахмурился:
- А ты чего здесь делаешь?
- Живу я здесь. А вот ты чего здесь делаешь?
- Ты не здесь живёшь. Здесь другой человек живёт…, другая…
Диалог обещал затянуться и мог закончиться для меня не лучшим образом. Я обулся и предложил капитану сопроводить его к нужной двери. Он подчинился и пошёл за мной. Я уже догадался, что капитан ошибся подъездом — его зазноба жила в следующем. Капитан с трудом поднялся на третий этаж, я не понимал зачем он в таком состоянии идёт к своей пассии. Впрочем, я многого в этой жизни не понимал. Сами разберутся.
Увидев в проёме двери знакомое женское лицо, капитан подобрел ко мне и сунул мне свою ручищу: «Спасибо! Анатоль! Ты — наш человек!» Пришлось подать ему свою руку, заведомо зная, чем это для неё окончится.
Капитан скрылся за дверью, а я пошёл вниз, расправляя левой рукой свою правую ладонь, превращённую рукопожатием капитана в тряпочку. Представив, что было бы со мной, если бы он вздумал меня обнять… бр-р-р-р. Легко отделался. Да там ещё энергии у капитана, как у вулкана!
19 мая была смешанная лётная смена. Я должен был восстановиться ночью. Получая у дежурного по полку оружие, я бросил взгляд на журнал и заметил, что Зуич этот раз взял в наряд табельное оружие. Блин, партвзносы заплатил, оружие стал брать в наряд - исправляется что ли?
Смена прошла благополучно. Днём слетал на воздушный бой с истребителем, после которого крутанул комплекс сложного пилотажа. Ночью меня проверили на спарке МиГ-29УБ в пилотаже и самолётовождении на малой высоте с последующим заходом на посадку по дублирующим приборам. Стандартная процедура восстановления после перерыва в полётах. А потом слетал сам в зону, по маршруту и на перехват. Три упражнения в одном вылете. Тоже — стандартная схема восстановления после отпуска, если у лётчика нет перерывов по технике пилотирования и боевому применению. Поздно ночью вернулся домой и лёг спать. Долго не мог заснуть — в голове крутилась какая-то ерунда. Наконец, заснул.
Разбудил меня звук взлетевшего самолёта. Время было раннее, наверное, подняли дежурный истребитель. Странное дело для такого времени суток. Что-то не то… Сон пропал. Через какое-то время меня поднял звонок входной двери. Посыльный?
Перед дверью стоял комэск, на нём лица не было: «Поехали, нас в штаб вызывают. Зуич улетел». Я сразу понял про кого он говорит (в полку был однофамилец), молча оделся и поспешил за командиром. Подробностей он не знал, ехали в автобусе молча. В штабе уже шла бумажная суета. Зашли к командиру полка, который коротко ввёл нас в курс дела и добавил: «Готовьтесь! Начальство уже вылетает к нам, будем рассказывать, как мы дошли до жизни такой». Мы вышли из его кабинета. Будущее стало смутным.
День прошёл сумбурно, нас никто не требовал к начальству, но и соваться к нему с вопросами комэск не рисковал. С утра, пока в полку ещё не было армейского начальства, решали вопрос с бабушкой, на подворье которой упал подвесной топливный бак. Бак забрали, а бабушке пообещали оказать помощь и какую-то компенсацию за погубленный огородик. Потом выяснилось, что турки возвращают самолёт, надо его забрать. Началась суета с подготовкой к вылету в Трабзон, чтобы перегнать оттуда самолёт. Формировалась команда, решали что взять с собой, оформляли какие-то документы. Обстановка менялась ежечасно, вводные сыпались, как из рога изобилия.
Момент для Зуича оказался не очень удачный: в Москве был с визитом министр обороны Турции и вопрос с возвратом самолёта быстро уладили. Для полка это было уже хорошо: американцам не достанется самолёт со всем вооружением. И кара за ЧП должностным лицам полка может оказаться помягче.
Во второй половине дня всё было готово к вылету: прибыл транспортник, загрузили оборудование, люди были наготове. К вечеру самолёт взлетел и взял курс на Трабзон, но там его не приняли и он, покружив в нейтральных водах вернулся на наш аэродром. Вылет предстоял утром. Всех отправили по домам.
Пока ехали, в автобусе все разговоры крутились вокруг этого ЧП. Народ начал вспоминать факты про Зуича, которые по отдельности ничего не значили, но, сведённые к одному знаменателю, чётко показывали, что человек тщательно готовился в угону. Кто-то дал ему разговорник английского языка, кто-то видел его с картой побережья Турции, у кого-то он брал справочник по медицинским препаратам, кому-то заказал испечь торт и прочее, прочее. Тут встало в общий ряд и мои наблюдения о табельном оружии. Вот, значит, для чего он его взял. Не остановился перед стрельбой в часового, сволочь. Хорошо, что боец ранен легко, доктор сказал, что угрозы жизни нет.
Дома я застал заплаканную жену с женой Никодимова. Обе на меня тревожно уставились.
Супруга уже нафантазировала, что меня посадят в тюрьму. Я даже рассмеялся, хотя настроение у меня было не весёлое. Постарался успокоить женщин, мол, самое страшное — уволят из армии. В тюрьму ещё никого из начальников за такое не сажали. Да и самолёт, скорее всего, вернут назад, а это уже совсем другой расклад для наказания виновных и не виновных.
Настроил телевизор на Турцию. В турецких новостях показали Зуича в госпитале с повязкой, самолёт на аэродроме под охраной. Изображение было с рябью, звука не было, а титры были на турецком.
На следующий день борт улетел в Трабзон с утра и наш истребитель вернулся на родной аэродром под ликование личного состава. Все ринулись на стоянку, осматривать самолёт и расспрашивать лётчика про Трабзон и турок, а нас с комэской не отпускали из штаба - уже прилетела комиссия из Москвы и мы могли потребоваться в любой момент.
Терзали нас расспросами несколько дней. Сначала это были военные, а потом приехали представители ЦК КПСС. Я отвечал всё как было. Ничего не придумывая, признавал свою вину, хотя и сам не знал в чём она состоит и как мог предотвратить это предательство. Удивил меня представитель ЦК. Он, конечно, перед беседой со мной уже изучил все материалы, которые сочинила комиссия, разговаривал со мной ради проформы. Он обвинил меня в том, что я запугал Зуича партийными карами, и это было ещё одним стимулом, чтобы бежать. Я так удивился этому обвинению, что не нашёлся что ответить моложавому мужчине в прекрасном костюме и белой рубашке с галстуком.
Под занавес работы комиссии и оглашения выводов прибыл Шапошников. Он встретился с народом в гарнизонном Доме офицеров, красиво всё разложил по полочкам, обосновал меру наказания начальников, поинтересовался нуждами личного состава. Я на этом мероприятии был, но помню его смутно, хотя, даже задавал какой-то вопрос Шапошникову, на который конкретного ответа не получил. Комиссии все уехали, огласив вердикт, и полк стал возвращаться к нормальной жизни, зализывая раны, нанесённые предательством Зуича.
Я был самым младшим по должности в когорте начальников, которых понизили в должности. Ничего нового нам московские начальники не явили. Прошлись традиционно топором по прямым командирам и замполитам предателя. 11 военнослужащих подвергли наказанию по выводам комиссии.
Большим недоумением для меня осталось наказание моего однокашника — замполита полка. Он-то в полку прослужил без года неделю. Не уверен, что он и Зуича хорошо знает. Каким боком он виноват в предательстве Зуича? Отправили подполковника с академическим образованием на должность лётчика. Хотели дать ему не лётную должность, но соответствующую его уровню. Но он упёрся, мол, только на лётную, плевать я хотел на свой уровень. Нашли ему должность старшего лётчика. Во как повезло командиру звена, капитану — командовал подполковником.
В этой бестолковой и волнительной обстановке, как-то незаметно для меня, из полка испарились все «диссиденты».
Мы с комэской остались в полку служить дальше, остальных начальников перевели в другие места службы с понижением в должности. В том числе и начальника политотдела дивизии. Вот кого я вспомнил в это время «незлым, тихим словом». Шаман! Ванга, блин! Ведь обещал меня переместить с замполитской должности с понижением, обещал. Так и получилось. Сделали меня командиром звена.
В июне месяце я уже начал слётываться со своими новыми лётчиками в другой эскадрилье.