Не каждый может похвастать подругами, которые были рядом в радости и в беде почти тридцать лет. Лидия Юрьевна могла. Она никого не осуждала, считая правом каждого проживать единственную жизнь на своё усмотрение. Но бывали моменты, когда просто не понимала причины поведения, резко отличавшегося от сформированных в ней норм.
Третья дочь одной подруги поступила в университет далеко от дома. И юноша – давний друг дочери – тоже ко всеобщей радости семьи стал студентом. Вот родители с обеих сторон и предложили молодым, что можно бы платить пополам за дорогое отдельное жильё, похожее на двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. И влюблённые рядом, и оплата в два раза меньше. Лидия Юрьевна не сомневалась, что так и будет. Однако чрезвычайно удивилась, когда девушка наотрез отказалась.
- Вот ещё не хватало, - возмущенно ответила своим родителям, - буду я его носки собирать по всем углам. Стирать, варить, мыть – оно мне надо? Когда-нибудь потом. А сейчас не хочу лишних забот. Это время я лучше потрачу на себя, буду ходить в тренажёрный зал, в бассейн, в музеи, если уж захочу. Встречаться иногда и жить постоянно рядом – совсем не одно и то же.
Родительские немалые деньги за жильё волновали дочь в последнюю очередь, иначе она просто-напросто поселилась бы в общежитии.
«Вот так влюблённые пошли, - думала про себя Лидия Юрьевна. – Будь я на месте эгоистки, прыгала бы от радости. А девчонка-то ещё жизни не познала, а уже чёткое мнение в голове, как не перетрудиться и как выжать для себя, любимой, самое лучшее».
Тогда у пожилой женщины словно глаза открылись на мир. Она подумала, что, скорее всего, её представления устарели, что не поспела она за быстро меняющимися ценностями.
У второй подруги дочь спокойно окончила университет, живя с родителями на всём готовом, поступила в аспирантуру, от претендентов на руку и сердце отмахивалась, как от надоедавших мух. А парни были очень достойные.
- Что вам не понятно? – вопрошала пожимающих плечами отца с матерью, - Ну заведу я семью, буду разрываться между делами, тратить нервы. Нет, я уж сначала карьеру выстрою, мирно, уверенно, прочно, а замужество никуда не убежит, - и двадцативосьмилетняя красотка поджимала пухлые губки, ничуть не сомневаясь в своей правоте.
И тогда Лидия Юрьевна немела от напора девчонки, от какого-то нюха на жизнь, от неизвестно откуда взявшихся установок и убеждений.
Детей у них с мужем не было. Зато общались часто и с удовольствием. Оба одинаково не понимали современную молодёжь.
Когда Лидия Юрьевна как-то вечером шла с работы, её словно ударило что-то по голове. Это отчётливо представилась её собственная молодость. Женщина присела на скамейку и начала прокручивать те годы.
В двадцать лет студентка математического факультета университета влюбилась в будущего мужа, через месяц поженились. Жили после свадьбы в частном доме. Лидочка до этого знала квартиру родителей, потом - общежитие, где научилась варить, гладить, белить стены. Но там была работа по расписанию: девчонок много, всё делали по очереди, постельное бельё выдавала комендант, поэтому хватало времени на посиделки, и смеялись неизвестно чему, жилось радостно и весело, работа не напрягала, а была в удовольствие.
Тот объём работ, который обрушился на нежную хрупкую Лидочку в собственном доме с большим огородом, садом, без горячей воды, с холодной водой из колонки на улице и с удобствами в маленькой будочке во дворе, которых она отродясь не видела, оглушил, придавил, почти раздавил.
Молодой студентке, не ленивой, умеющей делать многое, всё-таки хотелось и прилечь после тяжёлых занятий, и почитать, и побегать с мужем вокруг стола. Сколько бы она ни делала, меньше не становилось. Порядок не поддерживался, что раздирало сердце чистоплотной Лиды.
Дальше – ещё тяжелее. Родился сын. Муж уходил на работу до вечера и всё, ему было легче. Лидочка же разрывалась на мелкие частицы. Муж, конечно, и топил, и воду заготавливал. Но часто и тонкие руки Лиды таскали неподъёмные вёдра. Стирка превращалась в адскую муку.
Не успела перестирать, окна темнели, указывая на вечер. В голове стучало: «Ой, надо же готовить. Скоро муж придёт». Ребёнок орал, ноги подкашивались от беготни. После ужина в голове снова стучало: «Завтра коллоквиум, надо готовиться». Но наклонялся муж и уводил измотанную Лиду в спальню: он соскучился.
Когда наконец все засыпали, Лида чуть не до утра занималась. Не удивительно, что в таком бешеном ритме долго протянуть здоровой и радостной Лида не могла. Последней точкой была гибель ребёнка: в детском саду мальчик из группы кружился, размахивая железным ведёрком, и ударил в висок их сына.
Лида оклемалась не скоро. На нервной почве стало шалить давление. Больше она, собственно, ни дня не была полностью здоровой. А работа всё прибавлялась, словно дрожжевое тесто, в которое положили слишком много дрожжей. Появилась и росла из года в год консервация, земля требовала ухода и полива, перестраивали дом, проводили воду, ежедневно мела огромный двор, завели хозяйство. Крутилась по дому после рабочего дня на государство до такой степени, что ночью падала в кровать уже спящая.
Только к тридцати годам Лида обвыклась с немыслимым объёмом работ. Но за это заплатила чудовищным куском здоровья.
Сидя на скамейке, разглядывала руки, которым досталось столько, что никто и не поверит. Тогда-то подумала, как правы дочери подруг, оберегая себя. Она же, влюблённая дурёха, бросилась в работу, как на амбразуру вражеского дзота. Нет, деревенская девушка, привыкшая, не видевшая других условий жизни, была бы рада, несомненно. Но нежная, не знавшая земли и неудобств, Лида сама отдала себя на заклание. А зачем?
Всё эта дурацкая любовь. Забирает нервы, здоровье, а взамен если и даёт что-то хорошее, то далеко не всем. От неё драки, самоубийства, ранние и ненужные беременности, калечащие жизнь, предательства, убийства, злость, зависть. Вся литература, от Шекспира до Пелевина, вопит об этом, воспевая, однако. Где логика?
Каких умных дочерей вырастили подруги, хоть и не умышленно, а подсознательно. Девочки вычленили самое важное из ауры дома и сделали вывод.
- Дура я, дура, угробила себя раньше времени, - слёзы жгли, губы распухали, - вернуть бы всё назад.
Прохожие оглядывали плачущую женщину, делали большие глаза и быстро удалялись.