Запрещённое горе

Сейчас я активно изучаю тему горевания и вот какая идея есть у Вильяма Вордена. Он выдвигает тему так называемого "запрещённого горя" или "нелегитимного горя". Это когда горюешь о том или тех, о ком горевать "не принято". Это горе о людях, которые завершили свою жизнь при "неприемлемых" обстоятельствах (самоубийство, война на стороне агрессора и т.д.), умерли от стигматизированного в обществе заболевания (к примеру, от ВИЧ-инфекции, гепатита С) или же сами по себе были далеко неоднозначными персонажами (насильники, убийцы, или же люди, причинившие нам или кому-то другому очень много боли). А в таком случае как правило блокируются либо самим горюющем, либо его поддерживающим окружением целый ворох в том числе позитивных чувств к утраченному объекту. Как признать в себе существование какой-никакой любви к утраченному отцу-насильнику и тем самым дать Работе Горя свершиться целиком? Очень и очень непросто, но это необходимый этап. Мы не выбираем наши эмоции и чувства, но мы вольны что-то делать или не делать дальше.

У меня, к примеру, так с семьёй. У меня нет семьи - мы не общаемся и я исключен из их жизни, а они - из моей. Это было решение, не принятое импульсивно. И я считаю до сих пор, что это решение - лучшее из возможных. И да, эта семья неблагополучна. И да, мне никогда и нигде не было так больно, плохо, одиноко, отчужденно и невыносимо, как в моих детстве или подростковости. Но у меня не было другой семьи и я горюю об их утрате. Мне больно. Я плачу и долгое время это горе было "запрещённым" для меня.

"Почему мне так больно, если это правильно?" - спрашивал я себя. Но к сожалению, правильные решения иногда горьки. И горюю. Я ненавижу всё, что случалось со мной тогда, я ненавижу условия в которых я рос и из-за которых я ребенком в тайне фантазировал о самоубийстве, которое единственное, казалось, могло прекратить всю эту боль. Я ненавижу это. Но я любил их. Я был ребенок, у меня не было другой семьи. И я горюю об утраченных иллюзиях, о надеждах и о том, что это было реально, значимо и необратимо. Это больно, но из-за всего этого признания я могу себе наконец-то сказать (и поверить!), что это закончилось. Моё горе больше не запрещенное и безусловное, оно делают свою работу. Больше нет слишком страшных или больших мест внутри меня. Больше нет ничего невыносимого в случившемся. Это просто было, это непросто, да, но это становится чем-то в прошедшем времени. Мне жаль, и мне очень жаль будет ещё долгое время, но не навсегда. И не насовсем. И вообще появляется шанс, что будет как-то ещё)