Есть такой бородатый анекдот:
Около памятника Пушкину Вовочка спрашивает экскурсовода:
- Скажите, кому этот памятник?
- Пушкину, мальчик.
- Это который "Муму" написал?
- Нет, мальчик, "Муму" написал Тургенев.
- Как же так, "Муму" Тургенев написал, а памятник Пушкину?
А ведь в июне 1880 года в Москве на торжествах, посвященных открытию этого самого памятника Александру Сергеевичу Пушкину, когда Федор Михайлович Достоевский произнес свою знаменитую речь, одним из основных участников (и организаторов) этого праздника был именно Иван Сергеевич Тургенев! И не только он. Сразу три писателя: Тургенев. Достоевский и Лев Николаевич Толстой – оказались в центре внимания. А все дело в том, что открытие памятника Пушкину предполагало множество мероприятий: обедня в церкви Страстного монастыря (литургия и панихида по «болярину Александру»), возложение венков, праздничный обед, двухдневное торжественное заседание Общества любителей российской словесности, посвященное памяти Пушкина, а еще выступления, выступления, выступления во славу поэзии и Александра Сергеевича, конечно. На фоне всего этого многообразия собственно само открытие памятника некоторым представлялось уже и не таким значительным эпизодом. Был задуман своеобразный «смотр российской литературы» с участием А. Островского, И. Аксакова, А. Фета, А. Писемского, И. Тургенева, Л. Толстого, Ф. Достоевского и т.д. Неожиданно «нашелся» Иван Гончаров, о котором все благополучно забыли, а некоторые даже похоронили, так как автор «Обломова» не часто радовал новыми произведениями и редко появлялся на публике. Гению Пушкину искали новое – заслуженно высокое - место в истории, которое должны были обязательно провозгласить «другие» гении, из числа современных героев. Такими гениями должны были стать Тургенев, или Лев Толстой, или Достоевский, а может быть, и Салтыков-Щедрин. Всем этим прекрасным писателям было предложено написать соответствующую случаю речь, но оказалось, что вопрос о выступлении стал поводом к настоящей битве умов и жизненных позиций. Казалось бы, Пушкин велик, и это без сомнения, но на чьей стороне он бы сейчас, если бы был жив, оказался? Западник? Славянофил? Критик? Патриот? Сторонник правительства? Оппозиционер?
Салтыков-Щедрин сразу решительно отказался от выступления, а Тургенев сразу решительно согласился: для одного праздник казался не «восхвалением Пушкина, а восхвалением правительства» - для другого должен был стать днем триумфа и наконец-то честно заслуженной славы.
Приехав из Петербурга в Москву, Тургенев сразу же включился в работу комитета по организации Пушкинского празднества: посещал собрания, давал советы, взял на себя труд пригласить на торжество европейских гениев - Виктора Гюго, Эмиля Золя, Теннисона, Флобера… Молодец! Поехал он и ко Льву Толстому, но Лев Толстой, несмотря на все уговоры Ивана Сергеевича, от участия в праздновании наотрез отказался. И это неудивительно: суматоха, толпа, да еще и восхваление не самого пророка и "гуру" Толстого, а «какого-то» поэта Пушкина – вряд ли это могло заставить Льва Николаевича покинуть свою уютную яснополянскую норку и посетить шумную Москву. Официальный отказ, конечно, не предполагал такого откровения, а включал приблизительно следующее: «… я совершенно не сочувствовал этой суете. Нахожу, что всякие чествования не в духе русского народа. Впрочем, зачем я говорю «не в духе народа». Просто, не в моем духе. Я терпеть не могу всех этих прославлений и празднеств. Людям доставляет удовольствие суетиться, ну и пусть их суетятся. Я в это не вмешиваюсь...».
Известно, что Лев Толстой Пушкина не жаловал, мало того – Пушкина-поэта и Пушкина-драматурга откровенно недолюбливал, а Пушкина-прозаика вовсе не ценил. Разница между «недолюбливал» и «не ценил» совсем небольшая, но все же есть. Однажды в разговоре с филологом В.Ф. Лазурским, который до 1901 года работал в семье писателя домашним учителем, Толстой заявил, что Федор Тютчев для него выше Пушкина: «Сила Пушкина, по моему мнению, в лирических его произведениях, и главным образом в прозе. Его поэмы - дребедень и ничего не стоят. А Тютчев как лирик несравненно глубже Пушкина. Правда, у Пушкина нет таких пошлых стихотворений, как у Тютчева, хотя и у него "Клеветникам России" и другие".
Вот так! Тем удивительнее, что в наших руках оказалась страница черновика ненаписанного выступления Льва Николаевича Толстого, которое он все же тайно готовил к открытию памятника поэту. Впрочем, хорошо, что это выступление так и не состоялось. Оцените:
«20 июня 1880 года.
Друзья!
Готовясь к этому празднику, я перечитал «Капитанскую дочку», и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара — не слогом, — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Взгляд на жизнь моих сотоварищей по писанию состоит в том, что жизнь вообще идет, развиваясь, и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли, а из людей мысли главное влияние имеем мы – художники, поэты. Наше призвание – учить людей. Я считаюсь чудесным художником и поэтом. Я – художник, поэт – писал и пишу, учил и учу. А чему может научить Пушкин?!
Повести Пушкина голы как-то. Слаб и «Борис Годунов» - полное подражание Шекспиру. Единственное – «Цыгане» прелестны, как и в первый раз; остальные поэмы, исключая «Онегина», ужасная дрянь. Пушкин, как поэт, конечно, имел значение в свое время. Большое значение, которого он теперь, слава Богу, не имеет. Все это стремление сделать Пушкина народным, привлечь народ к чествованию его памяти - все это одна фальшь. Пушкин для народа потребен разве что «на цыгарки».
Главное достоинство Пушкина - всегда был искренен, даже когда делал подлости. Припомните его стихи «С Гомером долго ты беседовал один…»! В том стихотворении Пушкин увидел Государя Николая Павловича олимпийским богом! На днях слышал про Пушкина прелюбопытный анекдот. Поэт как-то встретил на улице Николая Павловича. “Ну, что же ты испытал?” - спрашивает его приятель. – “Подлость во всех жилках”, - ответил Пушкин». Да как посмел сей Пушкин о Николае Палкине возвышенно говорить?! Кто он после этого?! Подлец и есть! Все это заставило меня усомниться в истинности его творчества. Кроме того, усомнившись в истинности самой веры писательской, я стал внимательнее наблюдать жрецов ее и убедился, что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам – много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни – но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть довольны люди совсем святые или такие, которые и не знают, что такое святость. Вот и Пушкина так возвеличивают, ставят ему памятники – а ведь вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные!
Пушкин мне смешон: в нем все красиво и — все ложно. Пушкин был, как киргиз - что видел, то и пел. Написал много всякого вздора. И теперь ему – смотрите - поставили статую. Стоит он на площади, точно дворецкий с докладом, что кушанье подано... Подите, разъясните мужику значение этой статуи, и почему Пушкин ее заслужил!
Вот так! А вы все - Пушкин...Пушкин...»
…
Лев Николаевич Толстой, из ненаписанных мемуаров, том 95, стр. 56.
Увы, к слову сказать, это тот редкий случай, когда наши ненаписанные мемуары были на самом деле «написаны» (или произнесены) Толстым – пусть не в таком формате, но все же… Лев Николаевич, делая вывод, что Пушкин на самом деле был совсем не такой уж и великий, каким его пытаются представить современники, так как писал все больше «о ножках», «ногтях», «рыбках» и прочей чепухе, а не о народе, как следовало бы, как обычно, «передёргивал»: не мог он не знать, что «подлость во всех жилках» поэт чувствовал не из-за «подлости и низости натуры». Просто определение «подлый» раньше было синонимом «социально низкого», «народного», «антизнатного». Русский публицист, историк и этнограф Иван Прыжов в своей книге писал о модном в 18-19 вв. слове «подлый», прилагаемом ко всему народному: «народ — подлые люди, речь народа — подлая речь». Так что не «низость» как качество человека Пушкин почувствовал, а чувство унижения, подчинения. Да, Лев Николаевич, нехорошо…
А памятник все же открыли! И речи произнесли – и Тургенев, и Достоевский. И какие речи! Сначала Тургенев «в парижском фраке модного покроя» «систематизировал» достоинства Пушкина, который, во-первых, «был первым поэтом-художником» (здесь Ломоносов, Державин и др. поэты 18 – начала 19 века загрустили); во-вторых, был един в «двух основных началах - восприимчивости и самодеятельности» и «женском и мужском началах» (очень европейское, надо отметить, замечание). В-третьих, Тургенев крепко припечатал сказки Пушкина и "Руслана и Людмилу", назвав их «самыми слабыми изо всех его произведений» (здесь загрустил дух незабвенной няни Арины Родионовны – зря рассказывала!). В-четвертых, Пушкин, конечно, «великолепный» и «центробежный» и «центральный» защитник, универмаг… Просто «центральный», но с Шекспиром, Мольером или Гёте, как говорится, «рядом не стоял», а потому он, конечно, поэт - кто бы спорил! – но не до конца национальный (тут пришла пора загрустить самому Александру Сергеевичу- зря что ли "чувства добрые лирой пробуждал"?)
Последняя мысль особенно поразила и даже оскорбила Достоевского, который вечером в письме жене написал: «Тургенев унизил Пушкина, отняв у него название национального поэта». И вот на литературном ринге Достоевский – воплощение всего русского и мятежного – против Тургенева. Бледный, худой, болезненный, какой-то мятый «сюртук», нервно размахивающий руками, - против холеного «парижского фрака модного покроя». Трудно представить более не похожих друг на друга людей. Долгие годы они «сражались» между собой на полях литературы, и теперь пришла пора «сразиться» вживую.
Тургеневу аплодировали - а Достоевский заставил слушателей плакать, даже, как подметили, самого Тургенева. А все потому, что Пушкин Достоевского БЫЛ национальным поэтом, а может, даже был единственным в своем роде национальным поэтом, «единственным явлением русского духа» и пророком. После выступления молодые девушки поднесли Достоевскому лавровый венок, который потом, уже вечером, Федор Михайлович, отнесет к памятнику Пушкину. Интересная многозначительная деталь!
Вот тебе и дуэль за честное имя великого поэта, вот тебе и слава! О Тургеневе все забыли, он разобиделся и вскоре укатил во Францию. Злые языки болтали, что те самые девушки с лавровым венком демонстративно пронесли его мимо Тургенева со словами: «Не для вас, не для вас!» Тут, безусловно, любой бы оскорбился…
А закончилась вся эта история все равно печально, и об этом другой анекдот – Даниила Хармса:
Пушкин сидит у себя и думает: "Я - гений, ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой - гений, и Достоевский, царство ему небесное, гений! Когда же это кончится?"
Тут все и кончилось.