Андрюху приехали провожать все, кто только мог выбраться в этот августовский вечер на вокзал. Вышло по факту почти сорок человек. Получился почти стихийный митинг, так что даже обеспокоенная дежурная по вокзалу несколько раз выходила и спрашивала – кого встречают? Ольга в начале думала, что если приедут хотя бы пять - шесть коллег по поиску, Мишка и например братья Орсоны, то уже будет хорошо. Хотя бы не очень грустно будет ему уезжать. Но толпа росла.
Примчались Светка и Нэлли, которые собирались весь вечер зубрить конспекты. Пришел Федор Иванович, хотя они с Андрюхой уже попрощались в лагере днем. Пришли пацанчики из соседней деревни, которых Андрей абсолютно покорил своей стрельбой из лука, да и самим луком, крепким блочным «Скаем», каких здесь отродясь не видали. Прибежали раньше всех и теперь смущенно топтались в стороне практиканты-первогодки. Вообще им велено было не отлучаться из лагеря, и они опасались получить по ушам, но все равно пришли попрощаться.
Пришла Кэт. И этот странный ее неловкий ухажер, с татками на обоих предплечьях. И Вилли, и Расмус, и Тихоня, и почти все из третьей бригады копщиков. Люди шли и шли и что-то замирало в груди от того, как неожиданно важен оказался Андрей всем, с кем, казалось и нескольких слов не сказал за весь сезон, а вот, поди ж ты!
Андрюха выскочил из запыленного жигуленка, тормознувшего прямо у вокзала, и все сразу заговорили, задвигались. Каждому хотелось что-то сказать, потрогать, пожелать удачи, просто пожать руку и быть потрепанным по волосам. Ольга видела, что он абсолютно счастлив.
Все уже знали, что до конца сезона он не вернется, а в ноябре улетает в Австралию. «Охотиться на кенгуру! – громко сказал Андрей кому-то, и все засмеялись и опять загомонили». И тут же опять притихли, потому что он поднял руку.
– Люди, – сказал он своим солнечным хриплым голосом и Ольге захотелось крепко взять себя за горло и как-то помочь проглотить тот соленый комок, что в нем возник. – Я вас не забуду, вы же знаете это? Я понял одну простую штуку, и понял давно, еще в первую нашу вахту. Те, кто здесь — это настоящие люди. Им даже не нужно это доказывать никому. А настоящих людей сейчас мало. Но вы есть и вы все со мной. А кто сомневается, пусть пришлет мне письмо, и я напомню все, что мы говорили, о чем мечтали и что сделали. Нет, правда! Ну, вот вы сюда зачем пришли? Сказать мне «пока». А ведь я не уезжаю никуда.
Тишина повисла над толпой.
– Нет, я конечно уезжаю, – засмеялся Андрей, – просто меня не будет вечером у костра. И утром Сашку-кашевара разбудит кто-нибудь из вас. И класс по рытью траншей покажет Фёдор…
— Михайлович, — дружно подхватили голоса.
— Ну конечно! И ребят наших находить теперь только вам. И хоронить их вам. Пока последний солдат не похоронен, ну вы же всё знаете, чего я… И песни есть кому попеть, и сказки вы и так без меня все помните наизусть. А знаете, чем отличается один хороший человек от другого? Ничем особенным, можете мне поверить. Всё! Люблю вас!
И он словно сошёл с трибуны, на которой будто бы стоял, хотя вроде вот на одном асфальте все они и стояли с самого начала. И как то сразу оказался возле неё.
— Ну, чего нос вешаем, Колокольчик? – сказал он, обнимая её за плечи, — айда целоваться?
Целоваться времени почти не было. Уже тормозил поезд, который стоял на Колокше всего минуту. Уже бежали пассажиры с рюкзаками и чемоданами, растерянно считая вагоны. Уже ожил грязный репродуктор под крышей вокзала и надо было бежать, идти, показывать билеты и паспорт, и махать кому-то, и жать руки снова и снова.
И она так и не успела почувствовать поцелуя, так хотела различить какие-то оттенки грусти, или отчаянья, или надежды, которые ей мнилось обязательно найти. Хотя поцелуй был, он горел на губах и лицо горело и горели красные габаритные огни вагона, и проводница с красным флажком, лихо стоя на подножке одной ногой, словно бы с надеждой смотрела в начало состава. Хотя на самом деле ждала сигнала к отправке. И Андрей не отрываясь смотрел на неё в пыльное окно, и губы его шевелились. И она поняла, что вот теперь он действительно прощается с ней.
В вагоне было по-летнему душно, пахло варёной курицей, носками и китайской лапшой. Андрюха закинул рюкзак на третью полку и скинул штормовку, в которой было уже вовсе невозможно находиться. Внизу располагалось семейство. Мама, бабушка и мальчик, устраивавший себе гнездо на нижней полке из простыней и одеял. Мама ругалась, бабушка тоже ворчала, а мальчик лениво возражал, и Андрей не стал всем мешать и быстро забрался на верхнюю полку. Там он достал наконец из рюкзака паркет документов и принялся пересматривать, проверяя, всё ли на месте.
Снимки в коричневых конвертах, толстая как «война и мир» медицинская карточка, подколотые степлером, несколько листов с анамнезом. Его надо будет переводить на английский, но это уже в Москве. И много чего переводить ещё. Всё, что он делал, все графики и сравнительные анализы. Бегать и бегать ещё в столице по клиникам, собирать документы, направления, подтверждения. Чтобы антиподы быстрее разобрались, что можно сделать с его телом ещё такого, что не делали. Свет в вагоне погас и он полежал ещё в темноте, чувствуя вибрацию вагона и стыки на рельсах сложным ритмическим рисунком, как музыку. А потом услышал, что внизу зреет скандал.
Мальчик зажигал светильник у окна, мама его гасила и шёпотом ругалась, потом перешла на громкий шёпот:
— Руслан, выключи сейчас же!
— Сама выключи, я темноты боюсь.
— Выключи, иначе хуже будет!
— Хуже чем есть уже не будет, — бормотал Руслан упрямо, кутаясь в своём гнезде.
Андрей свесился сверху.
— Эй, партизан, а знаешь, почему ты темноты боишься?
Замолчали вдруг все.
— Почему? – недоверчиво спросил мальчик.
— Потому что все люди бояться темноты. И всегда боялись. У человека темнота это всегда страх, что кто-то там сидит, в этой темноте. Я вот тоже боюсь темноты, просто не показываю этого.
— Да ладно? – недоверчиво протянул мальчик, и мама наконец выключила светильник, а он не кинулся его включать.
— Представь себе! Самые первые люди, давным давно, ты цифр таких не знаешь ещё, настолько давно, жили в пещерах и людьми то по сути и не были. Такие же животные были, только на двух ногах ходили. Ели сырое мясо, охотились, а по ночам в пещерах сидели. Так и вымерли бы все до единого, как мамонты, но однажды пришёл к ним ещё один человек, незнакомый и какой-то другой. Он пришёл поздно вечером, в сумерках, когда никто у же не высовывался из пещер. И сказал он им – вы боитесь темноты, потому что не знаете, что она скрывает. А там чаще всего и не прячется никто. Никтофобия – сейчас так называют боязнь темноты. Понимаешь? Никто. Нет там никого. Получается, мы боимся совершенно зря.
Глаза уже привыкли к темноте и Андрей видел, как настороженно застыл в своём коконе из одеял мальчик, слушая историю.
— Но его не слушали. Боязливые люди начали возмущаться и говорить, что в темноте дикие звери, что звери охотятся ночью, это смерть! Как так нет никого? Враньё это всё! Зачем ты пришёл? Уходи! Ты хочешь, чтобы на нас напали и съели всех?
— Я пришёл, чтобы помочь вам, сказал человек, пришедший из сумерек. Ладно, сказали боязливые люди, — раз хочешь помочь, дай нам оружие или защиту, а не рассказывай сказки! Так они закричали ему. Ладно, сказал человек, я помогу вам, у меня есть огонь. Он защитит от зверей, на нём можно готовить еду, но он не спасёт вас от страха. Но самые первые люди, которые, как ты помнишь, были глупые, не люди ещё, а так, недолюди, первобытные неандертальцы, закричали все – давай огонь! Нет в нас больше страха, если с нами огонь!
Человек, пришедший из сумерек, уверял их, что со страхом надо бороться. Что из-за страха совершаются самые ужасные вещи. Но никто его не слушал уже. Он дал первобытным людям огонь и они разожгли костры и бесстрашно ходили меж них, и не прятались больше в пещеры. Но они забыли, что тьма сгущается сильнее именно вокруг света. На огни костров собрались все хищники в округе. Они подошли близко и чувствовали каждого проходящего человека. И пока костры горели ярко, звери сидели и ждали. И только уже ближе к рассвету, когда люди всё же устали и легли спать вокруг костров, звери вышли из темноты и напали.
Мальчик ойкнул. Андрей оглянулся и вдруг увидел, что слушают все. В отсветах фонарей вокруг все слушали сказку. Мама и бабушка Руслана, проводница в проходе, а за ней мужчина в тельняшке. На боковых местах, вытянув шеи, застыла юная парочка, приготовившаяся спать. Простыни были в руках, но не разложены. В другом проходе тоже виднелись силуэты и головы, свесившихся с верхних полок.
— Очень много первобытных людей тогда погибло. А те, что выжили, навсегда запомнили, что огонь, хоть и даёт защиту, но ненадолго. Что самое страшное время – перед рассветом, когда ещё ничего не решено. И что чем ярче свет, тем сильнее вокруг него сгущается тьма. Это закон жизни, который ещё никто не опроверг. И с тех пор, люди боятся темноты по-прежнему, даже ещё сильнее. И справиться с ней можно только глядя страху в глаза. А в темноте, чтобы ты знал, действительно, чаще всего никого нет.
— А тот человек? – спросил вдруг Руслан, — куда он делся? Он же выжил?
— Этот человек, парень, был из совсем других людей. Он выжил и ушёл. И помогал ещё много раз разным людям. Упоминания о нём находят в самых разных цивилизациях и историях. Люди сумерек, сумеречные люди, те, кто приходят на закате. Их по-разному называют, и их уже много-много лет никто не встречал.
Уже разошлись невольные слушатели, задремала мама Руслана, бабушка захрапела под перестуки колёс и скрипы вагона, а мальчик всё сидел и задумчиво смотрел в темноту за окном. И наверняка видел сумеречного человека, уходящего тайной тропой в тёмный, но совершенно ему не страшный лес.
Андрей тоже смотрел за окно.
«Было бы хорошо, — думал он, — повстречать такого самому. Самое время перед поездкой к антиподам. Почему мне никто таких историй не рассказывал?».
Всё истории автора - Смотритель маяка