Зачинщик этой истории, старый грецкий орех, рос у реки. В холодные годы орехи не вызревали, в жаркие урождались огромными, с терпко-сладким ядром. Но вот что он делал, независимо от погоды, так это сеял повсюду свой десант…
Наши сады-огороды, лежащие по обе стороны от реки, страдали от молодой поросли. Понятно, что семена разносили птицы, задувало ветром и ещё не пойми как прикатывало, но орех был прямо-таки агрессором. Осенью женщины, собиравшие урожай, радовались: будут и пироги, и настойка-ореховица. И забывали, что весной-летом на все лады кляли плодовитое дерево…
Мой дом стоял по соседству с Настиным – и по сей день соседствуем. Семьи шли нога в ногу: работящие, трезвые, порядочные. У них трое ребятишек – и у нас. Мы с Настей были старшие, вот только я на четыре года старше. Пока вместе бегали в школу, я не замечал её, была как сестрёнка. Но что-то изменилось, когда она заневестилась: лет в 15 округлела, распушила косу до пояса, по щекам рассыпала конопушки, а глаза налила синью. Даже батя мой, молчаливый работяга, как-то крякнул, увидев её: «Настёна-то красавицей стала. Славная была бы тебе невеста». А я уж и сам всё знал. Только как подступиться, когда мы вместе с самого бесштанного детства? Она же наверняка не видит во мне жениха: сосед Митька, который гонял за воровство ярового крыжовника…
Не ошибался. Летом стали ходить на танцы в клуб: молодёжи туда набивалось видимо-невидимо! Со всех окрестных деревень приходили. Были интересные девчата – яркие, фигуристые, со звонким хохотом. А я видел только Настю: голубое платье, белые босоножки…
Но, помимо меня, парни тоже были с глазами, и Настёна их очень интересовала. Особенно усердствовал один: невысокий, ладный, с чубом аж до подбородка. Уж и вытанцовывал с ней, и шептал что-то на ухо, отчего она смеялась. Но парнишка был непостоянный, как у нас говорили, «с кобельцой». Отплясав с Настей, куда-то пропадал… Она стояла растерянная, хлопала глазами.
И так повторялось раз за разом. Танцы в клубе были по выходным, и шебутной танцор, задурив Насте голову, куда-то исчезал. Я знал, куда: по необходимости удалился в заросли и наткнулся на милующуюся парочку. Увидев меня, танцор оторвался от миленки и заговорщически подмигнул. С этого момента я его возненавидел – и до конца дней оставался верен этой ненависти. Как и чувствам к Насте…
В тот же вечер шёл домой, слышу – под орехом девичий плач. В темноте не видать, и я ринулся туда – не дай бог кто девчонок наших обижает…
Настя лежала в траве, одна, и горько плакала. Я остолбенел, присел рядом – даже не испугалась. Я стал гладить её волосы, говорить, какая она хорошая, и как давно я… Подняла ко мне заплаканное лицо, осветила глазищами:
- Никогда мне больше этого не говори, понял?.
- Понял…
Да разве же прикажешь сердцу? Это как приказать ореховой поросли не показываться из-под земли. Даже выдернув саженцы, следующей весной обнаруживаешь – ещё гуще и настырнее.
***
Они поженились, едва Насте исполнилось 18. Колян переехал в дом её родителей – как есть голь перекатная, даже жену привести некуда. Но что поделаешь: Настино интересное положение становилось всё заметнее, когда нужно прикрыть позор, можно и примака в дом взять.
Колян был весёлый и добродушный. Потом я понял причину его охотливости до бабского полу: не от блудливости, а от невозможности отказать женщинам во внимании. Он же балагур – наговорит с три короба, а эти курицы млеют, сами лезут с благодарностью за внимание. А Колян не мог обидеть, доделывал начатое до конца. И это единственное, в чём он соблюдал порядок. В плане хозяйственности был бедовый, на селе про таких говорят «обе руки левые».
Бывало, начнёт забор ремонтировать: с утра ещё с азартом и прибаутками, а к обеду уже потухнет – так и стоит штакетник дырявым, пока тесть не доведёт до ума. Или колодец копает: разворотит весь двор, засыплет мусором, а заканчивают другие…
И ведь злиться на него невозможно – такой неуклюжий бедовый ангелок. Настя его любила беззаветно: в первый год супружества родила сына, потом дочку. С детьми Колян возился охотно, и соседские детишки в нём души не чаяли…
Это злило: я вроде рукастый, трезвый, верный, а такого успеха не имел. Уже пять лет прошло, как Настя вышла замуж. Выросли её брат с сестрой, уехали в город учиться. Матушка её всё болела и по весне, перед Пасхой, тихо преставилась. Так что хозяйничала сама…
Мой отец как-то сказал: «Вижу, Митька, что по сердцу тебе Настёна, да ничего не поделаешь – чужая жена. Так что выбрось её из головы и женись. Пора, сынок. Я ещё в силе, помогу тебе дом поставить».
Женился я осенью. Дом пристроил на нашем же дворе, благо, места хватало. Я не размахивался, сделал скромное небольшое жилище вроде благоустроенной времянки. Туда перебрались родители, а нам уступили просторные покои…
Я не мог уехать с родного двора. Ведь иначе не видел бы Настю каждый день.
В ту осень, когда отгуляли мою свадьбу, орех у реки пожадничал и дал скудный урожай.
***
Жили мы ни хорошо ни плохо – ровно. Не ссорились, но и не сгорали от страстей. Жена словно понимала, что её позвали на чужое место – много не требовала. И я понимал. Родили сына и на этом остановились. Я воспитывал парня в строгости, жена баловала – как и должно быть.
Когда подрос, Серёжка крепко сдружился с Настиными пострелятами – их уже было трое, сын и две дочки, младшая – ровесница моему парню. И так старшие опекали их, так заботились! Я работал в своём саду, а они возились у Насти – всё слышно. Мамка вынесет им старое одеяло, даст яблок, пряников – и возятся себе, читают и листают книжки, играют в машинки и куклы.
По вечерам к детям присоединялся Колян, сидел аж до заката, облепленный детворой. И мой Серёжка тоже его любил: как увидит, так раскинет ручонки и бежит через весь сад… Эта картина мне не нравилась, выговаривал жене, чтобы забрала Серёжку. Она артачилась, мол, пусть пацан развлекается, что дома одному делать. Я уходил в сад и до ночи работал там…
Сад стал настоящей отдушиной: что не получилось в личном, то воплощал там – всю любовь вложил, всю душу. Не жалел денег на диковинные растения, саженцы заказывал, привозил издалека. Первый в деревне сделал газонокосилку: нашёл детали, смастерил в колхозной мастерской нож – поехали! Громковато, правда, было, зато как красиво! Потом плитки прикопал вровень с землёй – получилась дорожка зигзагом. У крыжовника обрезал крону, чтобы получились деревца, а не кусты. Поставил и застеклил теплицу – помидоры и перец созревали раньше всех на деревне!
Народ приходил смотреть, цокали языком, восторгались. А я гордился, но не радовался. С пущей остервенелостью пускался на поиски ореховой поросли: вот же напасть! Даже в теплице резные листочки находил!..
А за забором был чужой сад. С травой по пояс, с пчёлами и бабочками, с детишками и смехом. И вроде бурьяном всё заросло, Колян отродясь косу в руки не брал – а солнца там было больше.
Однажды Настя всё-таки услышала нашу ссору с женой. Пришла вечером в сад, через низенький забор окликнула.
- Вот что скажу, Митя. Не мучай жену. Пусть Серёжка у нас играет, нам в радость, дети его любят и мы. Если тебе плохо, Митя, так не затмевай небо остальным. Живи в ладу с семьёй.
И как приговорила. Слова ей не давал, но держался я твёрдо. Только на ореховой поросли вымещал ярость.
***
Тридцать лет утекли, как вода: будто на секунду смежил веки, а когда открыл, зима пришла. Давно я уж седой и неповоротливый. Родителей схоронил, брата и сестру вижу редко. Перебрались в город, стали на ноги, обзавелись семьями. Племянников навещаю дважды в год, а они ко мне почему-то не ездят…
Серёжка после школы тоже уехал: институт, женитьба, короче, вылетел птенец из гнезда. Знаю, что с Настиными детьми дружит, те тоже нашли своё место вдали от дома. А потом сын и мамку к себе забрал: жена стала часто болеть, а там клиники и аптеки под боком. Да и внука нянчит – уже три года Митьке-младшему…
Настин муж, бедовый Колян, пять лет тому назад упокоился под орехом. Шёл ночью с какой-то пирушки и присел отдохнуть. А была вьюга, что нечасто в наших южных краях, мело сильно…
Утром так и нашли: прикорнул к стволу, а сам белый-белый. На ресницах снег, на непокрытой голове сугробик. Но покидал свет с изумлённой улыбкой на лице: не сомневаюсь, что сумел обаять и ангелов. Наверняка подхватили за руки в свой метельный хоровод – и он устремился, охочий до радости…
Я не скучаю, хватает работы в саду. Осенью уборка и обрезка, укрываю деревья на зиму. Потом стерегу от зайцев и мышей, чтобы не погрызли яблони и груши. Весной и летом – страда. Посадить, постричь, подкормить, подвязать, стричь траву. И конечно, поросль орехового молодняка. Странно, да? Сам патриарх у реки уже обветшал, разломился от летней грозы надвое, но уцелел. И детишек плодит исправно…
Сегодня солнышко припекает, нет ветра – благодать. К Насте привезли внуков, слышу её голос и детский смех. Настя совсем не изменилась, хотя давно уже бабушка: всё те же синие глаза, тот же тонкий стан. Ей идут дети и заботы: не просто не стареет, а обретает бессмертие…
Щурюсь на солнышко, ловлю осенние лучи. Наслаждаюсь Настиным голосом. Почему всё так сложилось? Теперь уж поздно думать. Так, за работу, проверю, нет ли новой ореховой поросли…
Ага, вот ты и поймался. Раскинул резные листочки прямо у забора. Значит, придётся обрезать осторожно, выкопав корешки: если оставить, весной захватит больший простор. Схожу-ка за узкой лопаткой…
Возвращаюсь и слышу, как Настя воркует на том самом месте с внуком: «Видишь, это орешек. Весной он станет ещё больше, потом расцветёт, потом даст плоды. Бабушка соберёт их и испечёт тебе торт: много-много орехов и сгущёного молока!»
Затем видит меня, улыбается, берёт на руки щекастого карапуза. И я вдруг передумываю: пусть растёт зелёный захватчик. Авось и я торта отведаю с его орехов.