«Пусть помнит враг, укрывшийся в засаде:
Мы начеку, мы за врагом следим.
Чужой земли мы не хотим ни пяди,
Но и своей вершка не отдадим.
Гремя огнем, сверкая блеском стали
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И Ворошилов в бой нас поведет! –
летел над страной «Марш советских танкистов», прозвучавший в культовом фильме своего времени – «Трактористах», вышедшем на экран в 1939 г. Не только среднестатистические советские обыватели, но, казалось, и высокопоставленные офицеры Генштаба, составлявшие планы первых операций будущей войны, уверовали в то, что Заводов труд и труд колхозных пашен
Мы защитим, страну свою храня,
Ударной силой орудийных башен
И быстротой, и натиском огня…
Это был обычный летний день. Выходной, с хорошей, ясной погодой.
Но так уж служилось, что именно 22 июня 1941 года для всей страны разрубило время на «до» и «после» войны. Уже почти два года полыхавшая где-то там, вдали, за горизонтом Вторая мировая в этот день стала своей. Великой Отечественной. К этому дню готовились изо всех сил, успев сделать очень многое, особенно за два последних года, и одновременно же изо всех сил пытались оттянуть его, понимая, как много еще не сделано из того, что обязательно, непременно должно быть сделано. Теперь предстояло узнать, хватит ли сделанного, чтобы выстоять в поединке с лучшей армией мира. Советские танковые войска в ответе на этот вопрос должны были сыграть отнюдь не последнюю роль».
Что это? О чём это? Что за лирика, какое она имеет отношение к танкам? Кто и что оттягивал и каким образом? На эти вопросы нет ответов, есть только констатация того, что подобные бессмысленные вставки авторами отсебятины лишь оттеняют ту пропасть, что лежит между ценностью приводимых ими архивных документов и степенью непонимания авторами смысла текстов, в приведенных ими документах излагаемых.
Например, ни в одном из архивных документах, помещённых в качестве приложений в книге, читатель не найдёт информации, обобщая которую Шеин изрек, что мол, СССР, осознавая свою неготовность к войне, всеми силами пытался её – войну – оттянуть. Нет такой информации, авторы это придумали, точнее, стащили с других, более древних и как минимум, не менее лживых «исследований», в которых СССР изображается мирной овечкой, подвергшейся нападению волка Гитлера. Вся разница пропагандистской книги Уланова и Шеина со старыми агитками заключается лишь в том, что теперь надо объяснять, каким образом у «мирной овечки» оказалось 25 000 танков против 3 000 танков напавшего «хищного волка».
«Один за другим танкостроительные заводы, словно «избушки на курьих ножках», снимались с насиженных мест и отправлялись в эвакуацию за сотни и тысячи километров. Возникла именно та ситуация, которой и опасались советские военные еще задолго до 1941-го: «В первые месяцы войны Красная Армия твердо может рассчитывать только на мобзапасы, накопленные в мирное время».
И вот здесь наступило самое время вспомнить, как сторонники Дмитрия Шеина и К. гневно обличают фальсификаторов, смеющих сравнивать общее число танков в СССР не с общим числом панцеров в Германии, а только с теми, которые приняли участие в Восточном походе.
Специально для таких разоблачителей напомним некоторые факты, которые они не любят учитывать.
Во-первых, вермахт, наступая, встречал всё новые соединения Красной Армии, другими словами, имеющиеся танки СССР непрерывно бросал в бой, пытаясь остановить немецкий блицкриг. А у немцев с резервами было сложнее.
«После некоторого колебания Гитлер обещал выделить на весь восточный фронт 300 танковых моторов – количество, которое меня нисколько не могло удовлетворить. В получении новых танков нам было вообще отказано, так как Гитлер предназначал все новые танки для новых танковых соединений, формирующихся в Германии». Гудериан.
Это совещание имело место быть 4 августа. В пополнении танками, как видим, Гитлер отказал.
«Для доукомплектования наших танковых дивизий нам было в конце концов обещано 100 новых танков. К сожалению, 50 из них были по ошибке отправлены в Оршу и прибыли к нам слишком поздно. Горючее также не было доставлено в требуемом количестве».
Такие вот пополнения.
Теперь по производству новых танков.
Кризис в танковой промышленности СССР действительно был, если слово «кризис» уместно здесь вообще. Судите сами, в октябре 1941 г. в СССР было произведено 640 танков, в ноябре – 880. Это – «кризис». Почему в кавычках? Потому что Германия в 1941 г. производила 310 единиц танков и штурмовых орудий ежемесячно, а в июне – ноябре – 360 единиц. Вот такая арифметика. После же разгрома советских мехкорпусов, после колоссальных потерь 41-го года, на 1 января 1942 г. соотношение танков на советско-германском фронте составляло 1588:840 (1,9:1) – угадайте, в чью пользу?
Конечно, в пользу СССР. Кризис танковой промышленности СССР – это «всего лишь» двукратный перевес в танках. Но в январе советские заводы дали уже 1571 танк, в феврале – 1600, в марте – 1690, в апреле – 1811. Всего за четыре месяца – 6672. У немцев производство танков и самоходных орудий было «несколько» меньше – 6085. Но это... за весь 1942 год...
Такой вот «кризис» описывают авторы книги, по понятным причинам предпочитая вместо цифр давить на эмоции. Впрочем, нет, цифры авторы приводят. Но лучше бы не приводили:
«Согласно «Ведомости наличия и потерь материальной части частей ЗапОВО по состоянию на 1.8.1941 года», за четыре декады войны Западный фронт потерял 164 танка KB, 370 Т-34, 58 Т-28, 1200 БТ, 1684 Т-26, 110 «химических» танков, 221 «плавунец» и 777 бронеавтомобилей. Юго-Западный фронт (по тем сведениям, которые удалось собрать командованию фронта) к тому же моменту потерял 211 KB, 48 Т-35,394 Т-34,114 Т-28,1115 БТ, 1203 Т-26, 61 Т-40 и 53 8 бронеавтомобилей».
Это цифры потерь, которые, конечно, выглядят ужасно. Но без указанного выше соотношения танков на 1 января 1942 г. они всё же не дают объективной картины, к которой авторы, впрочем, и не стремятся. Однако, даже здесь имеется рациональное зерно, поясняющее истинные мотивы написания книги: теперь, когда речь идёт не о соотношении сил, а об уровне потерь Красной Армии, авторы уже не игнорируют советские бронеавтомобили, о существовании которых пытливый читатель узнаёт только сейчас, когда всплывает цифра их потерь...
«…по данным на первую декаду августа потребность Красной Армии в танках и бронеавтомобилях составляла: танков KB – 2997 шт., танков Т-34 – 7541 шт., танков Т-50 и Т-60 – 5747 шт., бронеавтомобилей – 4303 шт.; в то же время поступление танков и бронемашин с заводов промышленности на период с августа до конца 1941 г. ожидалось в объеме 1530 танков KB, 3260 танков Т-34, 580 танков Т-50, 10 000 танков Т-60, 1800 бронеавтомобилей. Сложившееся положение не внушало оптимизма».
Без получения в первой декаде августа одних только КВ в количестве, почти равном ОБЩЕМУ числу немецких танков на Восточном фронте на 22 июня 1941 г., ситуация оптимизма не внушает... А как же Гудериан, рвущийся к Москве в условиях, когда ему ВООБЩЕ отказано в пополнениях кроме трёхсот моторов на весь Восточный фронт? Это без 3 тыс. танков КВ... Наверное, Гудериан наступал вообще без всякого оптимизма.
«Как мы знаем сегодня, в уютном XXI веке, двадцать девять советских мехкорпусов к моменту начала войны представляли собой далеко не отряд стойких оловянных солдатиков, одинаковых по содержанию до последней обозной полуторки. Даже на бумаге относительно готовыми выглядели только восемь из них – первой волны формирования, остальные же находились «в процессе», который был весьма далек от завершения. В попытке «нарастить» свои силы адекватно размерам угрозы советское командование сделало ставку на то, что война не начнется в ближайшее время – и проиграло. «Недостроенным» мехкорпусам пришлось идти в бой».
Это верно. Как верно и то, что вермахт, ударивший первым, точно так же был далёк от завершения процесса своего укомплектования. О проблемах с автотранспортом мы уже говорили выше. Поговорим теперь об укомплектовании немецких танковых дивизий матчастью.
Вот уровень укомплектования некоторых танковых дивизий вермахта на 22 июня 1941 г.:
1-я – 154 танка;
3-я – 198;
4-я – 169;
9-я – 157;
13-я – 147;
14 – 163;
16-я – 158 танков.
Роты средних танков во всех дивизиях имели по 10 танков Pz.Kpfw. IV вместо 14 положенных (отсутствовал третий взвод средних танков).
Согласно официальным германским данным, из 3266 танков, имевшихся в войсках 22 июня, 2735 было потеряно. Промышленность направила на фронт за первые шесть месяцев кампании на Востоке 847 танков. К Новому Году во всех танковых частях имелось не более 1400 исправных и поломанных танков.
В результате в 1942 году немцы не смогли наступать по всему фронту, т.к. им не удалось укомплектовать танками все панцердивизии даже по уменьшенным штатам. Их «старые» дивизии не успели восполнить потери кампании 41-го года, а также зимы 1941–1942 гг.
«Вряд ли кто-то в Кремле мог представить, что Гитлер будет рассматривать войну с СССР исключительно через призму «принуждения Англии к почетному для Германии миру». Популярность теорий об «упреждающем ударе» и иже с ними – даже в наши дни, когда все документы о подготовке «Барбароссы» давно опубликованы и доступны любому желающему, – отчасти подтверждают то, что поверить в подобную причину не только Сталину, но и любому человеку очень и очень сложно. Хотя один раз в истории России подобная причина уже «сыграла».
Авторы цитируют Е. В. Тарле:
«Уже с 1810 г. Наполеон приказал доставить ему книги с информацией о России, ее истории и особенностях.
Судя по отрывочным высказываниям императора и скудным данным, шедшим от окружения императора, Наполеон уже с осени 1810 г. стал свыкаться с мыслью, что англичанам, этому упорному, неуловимому, наседающему врагу, которого не удалось победить ни в Каире, им в Милане, ни в Вене, ни в Берлине, ни в Мадриде, можно нанести окончательный, сокрушительный удар только в Москве. Эта мысль крепла в Наполеоне с каждым месяцем.
Великая армия в Москве – это значит покорность Александра, это полное, безобманное осуществление континентальной блокады, следовательно, победа над Англией, конец войны, конец кризисам, конец безработице, упрочение мировой империи, как внутреннее, так и внешнее.
Кризис 1811 г. окончательно направил мысли императора в эту сторону».
Но проблема – для авторов – состоит в том, что, во-первых, они затронули тему, которую знают весьма поверхностно, во-вторых, они цитируют именно то место академика, с которым можно и нужно поспорить.
Начнём со второго. Да, Наполеон стал задумываться, но не о захвате Москвы, а о войне с Россией. А это разные вещи. Дело в том, что в воззвании к солдатам Наполеон написал: «Солдаты! Вторая польская война началась. Первая окончилась в Фридланде и в Тильзите. В Тильзите Россия поклялась быть в вечном союзе с Францией и в войне с Англией; ныне она нарушает свои клятвы! Она не желает дать никакого объяснения в странных своих поступках, покуда французские орлы не отойдут за Рейн и тем не покинут своих союзников на ее произвол.
Россия увлечена роком. Судьба ее должна свершиться. Не думает ли она, что мы переродились? Или мы более уже не солдаты Аустерлица? Она постановляет нас между бесчестием и войной. Выбор не может быть сомнителен. Идем же вперед, перейдем Неман, внесем войну в ее пределы.
Вторая польская война будет для французского оружия столь же славна, как и первая; но мир, который мы заключим, принесет с собою и ручательство за себя и положит конец гибельному влиянию России, которое она в течение пятидесяти лет оказывала на дела Европы.
В нашей императорской квартире, в Вилковишках, 22 июня 1812 г.
Наполеон».
И где тут речь о захвате Москвы? Нету. Это продолжение польской войны, не более того. Но, быть может, это воззвание чисто пропагандистского характера? Отнюдь. 30 декабря 1811 г. Наполеон предупреждал Евгения, своего пасынка: «... война в Польше будет совсем не похожа на войну в Австрии; без достаточной транспортной службы все будет впустую».
Ни в одном официальном документе французского командования нельзя найти ни одного упоминания о Москве. Мысль о глубоком вторжении первоначально Наполеоном исключалась. Тот же Е. В. Тарле и А. З. Манфред с фактами в руках доказали, что Наполеон строил все планы, все расчёты на последующем соглашении с царём. В переписке Наполеона мысль о том, чтобы идти на Москву, впервые была высказана лишь на 15-й день войны!
Поэтому сравнение с Отечественной войной 1812 г. приведено авторами некорректно. По этой аналогии действовало командование РККА в 1941 г., ожидая, что германские танковые клещи сомкнутся гораздо западнее, что вермахт наступает в рамках превентивной войны, уничтожая группировки Красной Армии, сосредотачивающиеся у границы. Но немцы с самого начала спутали планы советского командования, устремившись на Минск, Ленинград и Киев. Другими словами, ссылка на вторжение Наполеона есть обратный пример, демонстрирующий некомпетентность Уланова и Шеина, впрочем, как и обычно.
Но это ещё цветочки, а ягодки впереди!
Тогда, в 1812-м, причина войны заключалась в том, что Россия нарушала условия Континентальной блокады, она тайно продолжала торговать с Англией, сводя на нет экономические усилия Наполеона по склонению гордого Альбиона к миру. И теперь, уяснив этот тезис, мы приходим к выводу, что попытка авторов книги привести здесь аналогию играет... против них самих! В самом деле! Наполеон напал на Россию, чтобы разгромить её армию и продиктовать мир, по достижении которого Россия перестанет торговать с Англией де-факто. А чего добивался Гитлер – неужели прекращения торговли между Англией и СССР? Конечно нет. И что в итоге? Правильно, два фактора:
1) угроза со стороны СССР;
2) эта угроза не экономического характера.
И в сухом остатке остаётся мотив Германии в нападении на СССР, сформулированный как превентивный удар, нейтрализующий конкретную угрозу конкретной Красной Армии, сосредотачивающейся на границе с Германией. Другими словами, приводя в пример историю войны 1812 г., г-да Уланов и Шеин фактически подтверждают, что именно угроза советского вторжения в Европу вынудила Гитлера напасть на СССР до того, как Германия завершит войну с Англией.
Но самое смешное всё ещё впереди!
Дело в том, что если уж и рассматривать в качестве аналогии войну 1812 г., то следует обратить внимание на два аспекта. С одной стороны, принципиальная причина вторжения «двунадесяти языков», как сказано выше, заключается в желании Наполеона заставить Россию исполнять условия Континентальной блокады.
Но вот конкретные действия по подготовке русского похода, так уж вышло, стали ответом на подготовку Россией – пусть читатель не падает в обморок! – наступательной войны против Европы! Да-да, царь готовился наступать – совсем как по Резуну, обвиняющего Сталина в подготовке освобождения Европы в 41-м!
С этим своим примером 1812-года Шеин попал, как кур в ощип!
Если бы авторы, Уланов и Шеин, изучили вопрос глубже, они бы от цитирования Тарле, пожалуй, воздержались. В течение 1811 г. царь дважды готовился «сразить чудовище» превентивным ударом. В январе – феврале он готовился начать войну с захвата Великого герцогства Варшавского. Но эта попытка сорвалась. Тогда Александр к осени договорился с Пруссией о совместном выступлении. Последовали высочайшие рескрипты 24-го, 27-го и 29-го октября командующим пятью корпусами на западной границе Багратиону, Дохтурову, Витгенштейну, Эссену и Багговуту приготовиться к походу. Россия могла начать войну со дня на день (Н. А. Троицкий. Фельдмаршал Кутузов).
И вот здесь мы вспоминаем цитату Шеина из Тарле, в которой академик пишет про 1810-й год и про Москву – и отделяем мух от котлет. С Москвой разобрались выше, теперь остановимся в 1810-м году.
Действительно, предварительные шаги по подготовке войны были сделаны Наполеоном ещё в 1810-м году, когда император приказал вооружить и обеспечить запасами важнейшие германские и польские крепости, подчеркнуто представив это как предосторожность против предполагаемой угрозы русского нападения на Варшавское герцогство» (Д. Чандлер. Военные кампании Наполеона, Москва, Центрополиграф, 2000, с. 461).
Да, это можно рассматривать как подготовку наступательной войны, замаскированную выдуманной тревогой вторжения русских. Точнее, можно было бы, если бы не ряд обстоятельств.
«Начиная с 1810 года русские войска понемногу подтягиваются к границам. В бумагах многих государственных и военных деятелей прослеживается одна идея: начать превентивную войну и раздавить «очаг заразы» – герцогство Варшавское, поднять против Наполеона Германию и уничтожить французскую империю, покончив тем самым с революционной бациллой в Европе.
Вот что писал в феврале 1811 года генерал Беннигсен, подготавливая план военных действий против Франции: «Не лучше ли ей (России. – О. Соколов.) предупредить своих неприятелей наступательной войной...
Наиболее полезно овладеть Варшавою (коей потеря поразила бы и обезоружила часть поляков, неблагорасположенных к России)... Итак, ясно видно, что Наполеон на первый случай не может иметь более как 90 тысяч французов в своем распоряжении на войну с русскими... прибавим к сему, что, оставаясъ в оборонительном положении, дадим мы полякам увеличить их войска, между тем как наступательными действиями, если не успеем мы истребить или рассеять польской армии, то по крайней мере уменьшим ее гораздо, обезоружа оную хотя бы частью... Ко всему этому, что изъяснил я, кажется мне, что власть Наполеона никогда менее не была опасна для России (sіс!), как в сие время, в которое он ведет несчастную войну в Гишпании и озабочен охранением большого пространства берегов...»
Подобные мысли недвусмысленно высказаны в «Политическом мемуаре», представленном Александру I д'Аллонвилем. Здесь прямо говорилось, что необходимо «...начать наступление, вторгнувшись в герцогство Варшавское, войдя по возможности в Силезию, и вместе с Пруссией занять линию Одера, чтобы заставить выступить германских князей и возбудить восстание на севере Германии. 2. Расформировать польское правительство, рассеять его вооруженные силы... и безжалостно разорить герцогство (!), если придется его оставить... 9. Нападать только с подавляющим превосходством сил и выгодой ситуации... Нельзя терять из виду, что человек, с которым мы воюем, соединил силы старой Франции с завоеваниями новой Франции и силами организованного якобинизма, который составляет сущность его власти. Мало поэтому поставить препятствие на пути столь большой мощи, но необходимо ее уничтожить».
Такие же мысли высказывали в своих заметках Багратион и его начальник штаба Сен-При, Барклай де Толли и Александр Вюртембергский.
Для Наполеона эти приготовления не остались незамеченными, однако до лета 1811 года он еще верит в возможность уладить противоречия с Россией. Но ситуация становится явно угрожающей. Более двухсот тысяч русских солдат сосредотачиваются на границах герцогства Варшавского.
Как видно, в 1811 г. Александр отрабатывал наступательный план войны с Наполеоном.
«Даву присылает императору один рапорт тревожнее другого. «Нам угрожает скорая и неизбежная война. Вся Россия готовится к ней. Армия в Литве значительно усиливается. Туда направляются полки из Курляндии, Финляндии и отдаленных провинций. Некоторые прибыли даже из армии, воевавшей против турок...
В русской армии силен боевой дух, а ее офицеры бахвалятся повсюду, что скоро они будут в Варшаве...» (3 июля 1811 из Гамбурга).
Спустя всего несколько дней Даву снова пишет: «Сир, я имею честь адресовать Вашему Величеству последние рапорты из Варшавы, а также расписание каждого полка... Вероятно, эти рапорты сильно преувеличены, ибо согласно им в Ливонии и Подолии собрано более двухсот тысяч солдат, но ясно, что силы русских там очень значительны...»
Император выжидает. 15 июля он пишет министру иностранных дел: «Господин герцог де Бассано, пошлите курьера в Россию, чтобы ответить на присланные графом Лористоном депеши... скажите, что я готов уменьшить данцигский гарнизон и прекратить вооружения, которые мне дорого стоят, если Россия со своей стороны сделает нечто подобное; мои приготовления имеют оборонительный характер и вызваны вооружением России...»
Но навстречу идут только новые тревожные донесения: Князь Экмюльский (Даву.– О. С.) Императору Гамбург. 11 июля 1811 года.
Сир, я имею честь передать Вашему Величеству рапорты из Варшавы.
Князь Экмюльский...
Августово. 27 июля.
Раньше повсюду говорили, что приготовления на границах герцогства – это лишь мера предосторожности русских, вызванная перемещением польских войск, теперь русские открыто говорят о вторжении в герцогство по трем направлениям: через Пруссию; из Гродно на Варшаву и через Галицию...
(Интересно, что именно эти направления наступления указываются во многих проектах русского командования.)
...Рапорт Лужковской таможни (на Буге) 6 июля 1811.
Три офицера из дивизии Дохтурова осматривали границу по Бугу...
Русские жители и казаки уверяют, что эти офицеры приехали выбирать место для лагерей и что скоро русская армия вступит в герцогство.
...Рапорт из Хрубешова 27 августа 1811.
Письма, полученные из России, возбуждают разговоры о приближающейся войне... Повсюду в окрестностях ожидается прибытие новых войск (русских. — О. С.), для которых приготовляются запасы...
Рапорт генерала Рожнецкого из Остроленки 31 августа 1811.
...Новости с северной границы Ломжинского департамента подтверждают то, что уже много раз говорилось: большое количество повозок циркулирует между Пруссией и Россией. Ни от кого не скрывают, что речь идет о боеприпасах.
15 августа на торжественном приеме в Тюильри по случаю своего дня рождения Наполеон обратился к русскому послу Куракину с угрожающей речью: «Я не хочу войны, я не хочу восстановить Польшу, но вы сами хотите присоединения к России герцогства Варшавского и Данцига... Пора нам кончить эти споры. Император Александр и граф Румянцев будут отвечать перед лицом света за бедствия, могущие постигнуть Европу в случае войны.
Легко начать войну, но трудно определить, когда и чем она кончится...»
Речь была воспринята как объявление о разрыве с Россией. С этого момента Наполеон приходит к мысли разрубить гордиев узел политики ударом меча.
Январь 1812. Отдаются первые распоряжения о начале концентрации Великой армии, а уже в начале весны за Эльбой сосредоточились грозные массы 2-го, 3-го, 4-го и 6-го армейских корпусов».
Желающие могут подробнее ознакомиться с вопросом в работе Олега Соколова «Погоня за миражом», из которой и приведены эти выдержки. Он утверждает, что оборонительные планы русским пришлось использовать в 1812 г. после того, как сорвалось наступление на Наполеона в предыдущем году. Наполеон готовится защищаться от предстоящего русского наступления.
В письме к Бертье от 16 марта 1812 года Наполеон излагает свои соображения: «Если русские не начнут агрессию, самое главное будет удобно расположить войска, хорошо обеспечить их продовольствием и построить предмостные укрепления на Висле. Короче, быть готовым выступить в поход, если война все же начнется...» В случае русского наступления император предполагает осуществить мощный фланговый удар с севера (рубеж реки Алле), отрезать неприятеля от коммуникаций и нанести ему сокрушительное поражение. Важнейшая точка опоры подобного маневра – крепость Данциг. В 1811 году Наполеон писал Вюртембергскому королю: «Данциг – это ключ ко всему». Мысль об оборонительно-наступательной операции на территории Польши была долгое время основной концепцией возможной войны с Россией.
Император – начальнику генерального штаба Бертье. Париж, 30 марта 1812.
«Мой любезный брат, если русские не двинутся вперед, моим желанием будет провести здесь (см. выше) весь апрель, ограничиваясьактивными работами по сооружению моста в Мариенбурге и вооружением предмостного укрепления в Мариенвердере... Построить также надежные укрепления в Диршау на правом берегу Вислы,... которые могли бы прикрыть отступление армии, если ей придется отходить в Данциг...»
В первых числах июня (всего за несколько дней до вторжения!) он уверен, что русская армия будет контратаковать. Впрочем, так уж ли он заблуждался?
«Неприятель, собранный на разных пунктах, есть сущая сволочь...
Прикажи, помолясь Богу, наступать...» – писал 20 июня Александру I князь Багратион.
Наполеон – Бертье 10 июня из Данцига: «...В то время как противник начнет наступательные операции, которые не дадут ему никаких выгод, ибо по самым здравым рассуждениям он уткнется в Вислу, он проиграет несколько маршей; левый фланг нашей армии, который перейдет Неман, навалится на его правое крыло раньше, чем он сумеет предпринять контрмеры. Если же противник не произведет никаких перемещений, король (Жером. – О. С.) должен угрожать Гродно и Белостоку... Но общий план все равно таков, чтобы, уступая им территорию на нашем правом фланге, выдвинуть левое крыло вперед...» Задача Жерома – действовать прежде всего осторожно и согласовывать свои маневры с общим движением Великой армии.
Наполеон не только остерегается наступления русских – он считает, что их силы в наступающем крыле будут велики, и в письме Бертье от 11 июля указывает: «…Самое важное, чтобы наше правое крыло не втянулось в бой против превосходящих сил и слаженно отходило с одной позиции на другую» (!)
И т.д.
Подведём итог. Не зная всех перипетий и хитросплетений истории начала войны 1812 г., г-да Уланов и Шеин, отрицающие сталинские планы освобождения Европы от фашизма, привели в пример историю подготовки русских вооружённых сил к... освобождению Европы от Наполеона. Другими словами, Уланов и Шеин в очередной раз сами себя опровергли. Вот такие смешные ситуации подчас случаются с теми, кто любит скакать, что называется, по верхам.
«С точки зрения советского руководства, у Германии просто не было и не могло быть причин для полномасштабной войны с СССР. Это прослеживается даже в первых военных приказах с их «впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить». Тогда, в первые часы, в Кремле еще сохранялась надежда, что действия немцев носят провоцирующий характер».
Верно. РККА должна была не поддаваться на ожидаемую провокацию и не начинать наступление, приготовления к которому ещё не были завершены.
Ибо, не имея наступательных планов, РККА не могла переходить границу.
«…и вслед за ними последуют какие-то требования по дипломатическим каналам».
А вот это и есть то место, читая которое создаётся впечатление, что авторы попросту бредят. Если Уланову и Шеину предложить обосновать, со ссылками на источники, их заявление об ожидании Кремлём каких-то мифических требований по дипломатическим каналам, они максимум смогут сослаться на печально известные «энциклопедии войны» Алексея Исаева, уже одним этим фактом доказывая бредовость, иначе не скажешь, своего экстравагантного заявления.
Чтобы не тратить времени на опровержение явной бессмыслицы, навскидку укажем на издание Наркомата обороны 1938 г. под названием «2-ая империалистическая война началась». Из этой работы мы узнаём, что, во-первых, по представлениям руководства СССР, вторая мировая война уже началась, следовательно, о каких-то дипломатических осложнениях речь будет идти необязательно.
Во-вторых, сама война началась без дипломатических осложнений: «Вторая империалистическая война на деле уже началась. Началась она втихомолку, без объявления войны. Государства и народы как-то незаметно вползли в орбиту второй империалистической войны».
Апологет этой выдумки про фантастические ожидания Кремлём дипломатических осложнений А. Исаев в таком случае ссылается на опыт первой мировой войны. Ссылается, как всегда, ни к селу, ни к городу, блистая при этом незнанием, ибо Вторая мировая война «началась и ведется иначе, чем первая империалистическая война, и отличается рядом особенностей.
...Что касается новых методов, применяемых фашистским блоком в развязывании этой войны, то они сводятся в основном к следующему:
Во-первых, к отсутствию ощутимого народными массами момента перехода от мирного состояния к войне. Во вторую империалистическую войну капиталистический мир «вползал» в течение ряда лет. Война начинается и ведется «воровским образом, как это вошло теперь в моду у фашистов». Два года назад товарищ Сталин в беседе с Рой Говардом указывал, что «Ныне войны не объявляются. Они просто начинаются». Это обстоятельство имеет крайне важное значение, ибо во многих случаях отсутствие формального объявления войны широко используется фашистскими агрессорами и их адвокатами для одурачивания трудящихся масс, для обеспечения внезапности нападения.
...В 1914 году все принимавшие участие в войне основные страны открыто вступили в бой в течение нескольких дней. Переход от мирного состояния к войне был явно ощутим. Развязывая вторую империалистическую войну, фашистские агрессоры шли по пути постепенного вползания...
...Войну с царской Россией Япония также, как известно, начала без объявления, с нападения японских миноносцев на царскую тихоокеанскую эскадру в Порт-Артуре в ночь с 8 на 9 февраля 1904 года. Приказ о начале военных действий флот получил 7 февраля. Еще раньше, 6 февраля, японцы начали высадку авангарда своей 1 армии (генерала Куроки) в Корее. Эта армия численностью в 45 тысяч человек была мобилизована за два месяца до начала военных действий. Объявление войны последовало только после нападения японских миноносцев на тихоокеанскую эскадру и бомбардировки порт-артурской крепости японским флотом. Эти воровские методы, усовершенствованные и «обогащенные» опытом, стали теперь общеупотребительными в лагере фашистских агрессоров.
Во-вторых, мобилизация, военная и экономическая, в фашистских странах растянута на ряд лет и прошла, так сказать, «незаметно» с точки зрения старых традиций» (http://zhistory.org.ua/2wwstart.htm).
Вот, собственно, и опровержение, со ссылкой на источник, бредовых заявлений Исаева, бездумно подхваченных Улановым и Шеиным. Впрочем, кто из них у кого списывает, есть вопрос, требующий отдельного рассмотрения и выходящий за рамки настоящей работы.
«Для танковых войск первым, самым тяжелым «ударом» начавшейся войны стал тот факт, что они (как и вся РККА) не успевали развернуться до штата военного времени. В первую очередь это касалось получаемых по мобилизации автомашин и тракторов. Нехватка первых приводила к хроническому отставанию «родной» мотопехоты».
Этот излюбленный приём сторонников версии Исаева разбивается о простой факт фактического ведения б/д мехкорпусов в условиях обороны, т.е. в окружении своей пехоты. А значит, и артиллерии.
«Потеря инициативы также привела к тому, что советское командование было вынуждено реагировать на действия противника, «подстраиваясь» под них».
Неверное утверждение. Здесь в самый раз вспомнить опыт 1812 г., когда ввиду превосходства неприятеля Барклай в отличие от Тимошенко не отдал приказ «обрушиться всеми силами» на французов в тех местах, где те перешли границу, но учитывая соотношение сил, русская армия получила благоразумный приказ отступать.
А в 1941 г., пусть и более многочисленная, но не завершившая отмобилизование, развёртывание и сосредоточение Красная Армия применилась БЫ к противнику, если бы в условиях потери инициативы получила приказ на оборону, чтобы остановить вермахт в той группировке, в которой тот застал Красную Армию, а остановив, завершить подготовку к наступлению и перейти к нему.
Но Сталин приказал обрушиться всеми силами. Из этого следует, что он считал РККА сильнее вермахта и что только уже после разгрома 41-го, чтобы объяснить причину катастрофы, родился миф о качественном и численном превосходстве вермахта над Красной Армией.
Заявление Шеина о том, что РККА «подстраивалась» под вермахт неверное, ибо именно по причине «не подстраивания» Красная Армия перешла в наступление, чем и обрекла себя на поражение в приграничных боях.
«В условиях «тумана войны» – слабости разведывательной авиации, проблем со связью, банальной нехватки мотоциклов для разведки, ошибочных, а зачастую и просто панических донесений от частей, – это практически неизбежно вело к ошибочным решениям».
Так точно.
«При этом для частей со старыми машинами учебно-боевого парка, равно как и для новых «сырых» танков, длительные марши были ничуть не менее губительны, чем немецкие пушки».
Особенно когда эти мехкорпуса командование в растерянности гоняло туда-сюда, не считаясь с матчастью:
«Мы уже упоминали 8-й мехкорпус КОВО, который до начала боев прошел в среднем 495 километров, оставив на дорогах за время марша до 50 % материальной части, в том числе 40 Т-34 из имевшихся 100 (еще 5 неисправных Т-34 остались на месте постоянной дислокации). 19-я танковая дивизия 22-го мехкорпуса, участвовавшая 24 июня в бою под Войницей против 14-й танковой дивизии вермахта, еще на марше потеряла 118 танков из имевшихся у нее 163».
А почему? Танки плохие? Нет, просто их гоняли без всякого техобслуживания и техосмотра, проще говоря, советское командование с упоением занималось уничтожением собственных танковых войск.
«…поступило донесение от командира 12-й танковой дивизии генерала Т. А. Мишанина, что части дивизии выполнили приказ точно и в срок и находятся в указанных районах. Потерь нет». Рябышев Д. И. Первый год войны.
«Стремясь хоть как-то разобраться в возникшей ситуации, пресечь какую бы то ни было растерянность...» (Рябышев).
Как интересно! Армия сосредотачивается на западной границе, историки объясняют это подготовкой к отражению предстоящей немецкой агрессии и вот когда она становится фактом, военные в растерянности...
Далее, по поводу перегруженности танками, следует отметить, что 8-й мк составлял резерв 26-й армии, следовательно, использование мехкорпуса в обороне во взаимодействии с пехотой, есть вопрос правильного понимания руководством роли танков в бою.
Итак, 8-й мк 22-го июня прошёл в среднем 81 км., без потерь, за исключением 190 человек, из них 120 ранеными, в 7-й моторизованной дивизии, своевременно не получившей сигнал тревоги и попавшей под бомбовые удары люфтваффе.
А затем начались марши, в результате которых корпус до начала боёв прошёл 495 км, потеряв 50% матчасти. Таким образом, вопрос потерь танков на дорогах – это вопрос организации боя, это вопрос управления, а не матчасти как таковой и не организационно-штатной структуры.
Тем не менее, несмотря на мифическую «перегруженность» танками и «недогруженность» мотопехотой, несмотря на громоздкую организацию мехкорпуса, советские командиры имели возможности для правильной организации боя.
Слово Рябышеву: «Командир 12-й танковой дивизии генерал-майор Т. А. Мишанин, стремясь отбросить немцев от Слонувки и захватить плацдарм, ввел в бой мотопехоту. Поддержанные артогнем дивизионной, корпусной артиллерии и танковых орудий, пехотинцы вброд форсировали реку, атаковали позиции противника и захватили плацдарм. Наши саперы тотчас начали восстанавливать мост и прокладывать гати через болото.
Часам к 11 мост был готов. Вскоре тяжелые танки переправились на противоположный берег Слонувки и поддержали наступление пехотинцев».
Что мы видим? Пехота помогает танкам, а танки – пехоте. И всё это великолепие поддерживается богом войны – артиллерией. Так в чём тогда причины летнего разгрома, в танках или в оргструктурах? В организации боевых действий. В том, что командование РККА в пику заявления Шеина, решило не применяться к действиям немцев, а перехватить инициативу, на радость вермахту, вместо организации обороны, подтягивая всё новые войска и бросая их в неподготовленные и непродуманные атаки так, чтобы немцам легче было их окружать.
«В общем, теперь стало ясно, что русские не думают об отступлении, а, напротив, бросают все, что имеют в своем распоряжении, навстречу вклинившимся германским войскам. При этом верховное командование противника, видимо, совершенно не участвует в руководстве операциями войск. Причины таких действий противника неясны. Полное отсутствие крупных оперативных резервов совершенно лишает командование противника возможности эффективно влиять на ход боевых действий.
Однако наличие многочисленных запасов в пограничной полосе указывает на то, что русские с самого начала планировали ведение упорной обороны пограничной зоны и для этого создали здесь базы снабжения». Гальдер. Военный дневник. 24 июня.
«Русская тираспольская подвижная группа, отведенная несколько дней назад из Южной Бессарабии, перебрасывается по железной дороге на северо-запад. Очевидно, в ближайшее время она появится перед правым крылом танковой группы Клейста и будет брошена в бой в качестве последнего резерва. Тогда все силы, которые русское командование на Украине (следует отдать ему должное, оно действует хорошо и энергично) может противопоставить группе армий «Юг», будут разбиты. Мы получим возможность повернуть на юг». Гальдер, 27 июня.
«Достигнутая стратегическая внезапность нападения дала немцам заметный козырь, а ошибки советских штабов дополнили его».
Именно.
«Но хуже всего было с положением на тактическом уровне – от взвода до полка-дивизии. Даже самые «правильные» решения штабов не могли компенсировать простой факт, что войска не могли, (а чаще попросту не умели) воевать «по уставу».
Так это потому, что действия вышестоящих штабов игнорировали тот факт, что они для того и существуют, чтобы войска получили возможность в конечном счёте правильно организовать бой, чтобы совокупность таких успешных боёв обеспечили успех операции в целом. Но в Красной Армии считали, что не штабы существуют для войск, а войска – для штабов.
С позиции послезнания Г. К. Жуков даёт следующую оценку механизму принятия решения в тот критический момент: «Попытка штабов фронтов связаться непосредственно с войсками успеха не имела, так как с большинством армий и отдельных корпусов не было ни проводной, ни радиосвязи.
Затем генерал Н. Ф. Ватутин сказал, что И. В. Сталин одобрил проект директивы № 3 наркома и приказал поставить мою подпись.
– Что это за директива? – спросил я.
– Директива предусматривает переход наших войск к контрнаступательным действиям с задачей разгрома противника на главнейших направлениях, притом с выходом на территорию противника.
– Но мы еще точно не знаем, где и какими силами противник наносит свои удары, – возразил я. – Не лучше ли до утра разобраться в том, что происходит на фронте, и уж тогда принять нужное решение.
– Я разделяю вашу точку зрения, но дело это решенное.
– Хорошо, – сказал я, – ставьте мою подпись».
И как теперь на тактическом уровне правильно организовать бой, как компенсировать ошибку высшего руководства страны? Никак. А руководству проще свалить на войска, мол пехота неустойчивая и прочая, и прочая. Но ещё А. В. Суворов говорил, что солдат ученье любит, было б с толком. А толка в 1941-м не было, отсюда и все беды – от продолжающейся роковой переоценки мощи РККА и недооценки вермахта.
«Характерной чертой боя за Немиров является тот факт, что советские танки были остановлены (а часть их уничтожена) не вражескими «панцерами», а пехотной дивизией вермахта. Даже в не самых благоприятных для них раскладах немцы умели создавать устойчивую противотанковую оборону, с которой, вопреки довоенным мечтам советских теоретиков, не могли справиться в одиночку и новые танки противоснарядного бронирования. Для танков же старых типов огонь немецких противотанковых пушек фактически не оставлял надежды добиться хоть каких-то результатов.
Но, пожалуй, ещё более важным фактором, чем количество противотанковых пушек, оказался уровень подготовки немецких истребителей танков и вообще немецкой пехоты – по сравнению с РККА!»
Собственно, сами авторы указали на ошибки советского командования: «командир 81-й моторизованной дивизии смог выделить лишь одну роту пехоты и один дивизион артполка (последний, впрочем, так и не успел прибыть к месту боя). Полк шел к Немирову с задачей на уничтожение противника. Разведку проводил, но огневых средств противника не выяснил. Пехоту за танками для постепенного захвата домов не использовал. Построение танков «елочкой» при движении по улицам (согласно Уставу) не организовал».
Что это? Это ошибки организации боя, вызванные спешкой, какова,я в свою очередь, объясняется «решительными» Директивами Ставки... Вот где причина разгрома танковых войск летом 41-го – их уничтожало собственное командование.
Вот пример на ту же тему.
«Исходным материалом для рассказов о боях под Мценском стал доклад командира 4-й танковой дивизии генерал-майора Виллибальда фон Лангемана унд Эрленкампа...
Однако из описания боя прослеживаются непростительные ошибки Лангемана. Его дивизия встретила атаку катуковцев в колонне, не развернутая в боевые порядки. Такое могло случиться, только если командование дивизии расслабилось и отказалось от разведки и охранения.
Нормально организованная по всем направлениям разведка могла своевременно предупредить танковую колонну о приближении советских танков. Учитывая, что колонна танковой дивизии – это не только и не столько танки, но артиллерия и пехота, организовать оборону с использованием адекватных противотанковых средств в лице 50-мм противотанковых пушек, 88-мм зениток и корпусных орудий не представляло особых сложностей. Но этого сделано не было, что привело к избиению немецких танков в походной колонне. Естественно, что признавать свои ошибки командование 4-й танковой дивизии не желало и предпочло свалить свои просчеты на великую и ужасную технику русских. Гудериан при этом не мог не поддержать доклад Лангемана, поскольку в неприятную историю попал его непосредственный подчиненный. Признать его ошибки означало получить пятно на собственную репутацию за промахи в кадровой политике». Исаев А. В. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой.
Вот так! У немцев оптимальная организационно-штатная структура, у них хорошая матчасть, в отличие от «сырых» Т-34 в РККА, и если немцы терпят сокрушительные поражения, то виноваты в этом отдельные командиры, допустившие ошибки при организации боя.
Но то же самое можно сказать и про танковые войска Красной Армии.
И если они не были на 22 июня полностью укомплектованы, если не завершили отмобилизование, то значит, надо было все эти неблагоприятные факторы учитывать при организации операций и сражений, представляющих собой совокупность боёв, а не игнорировать их!
И вот именно игнорирование ряда вопросов привело к ошибкам тех самых средних и младших командиров, которых высшее руководство РККА целенаправленно лишало возможности правильно организовать бой. Здесь кроется причина поражения, а не в качестве и количестве матчасти или оргструктурах.
К сожалению, авторы книги Уланов и Шеин прошли мимо правильного решения на поставленный ими вопрос.
«Летом 1941-го разгромить части вермахта было еще слишком сложной задачей для лучших танковых частей РККА. Кроме наличия «непробиваемых» танков, требовалось еще и умение – вести разведку, взаимодействовать с пехотой и артиллерией и многое, многое другое. Не получалось даже развить успех там, где он поначалу был – в Немирове, где под гусеницами головного дозора погибла большая часть имевшихся на тот момент в городе немецких противотанковых пушек, – или в Белоруссии».
Но это пять же, вопрос организации. Не было умения наступать – надо было обороняться. Не было времени организовать наступление, провести разведку, организовать взаимодействие родов войск – надо было обороняться. Но если оборона приводила к окружению частей и соединений Красной Армии, значит, надо искать ошибку в высших звеньях руководства, подставившего РККА под удар вермахта. Во всяком случае, это опять же, не вопрос матчасти, оргструктур или слабой подготовки младших командиров – это лишение высшим руководством войск возможности правильно организовать бой. Там, где бой организовывался правильно, немцы терпели поражение.
Даже 6-й мехкорпус, который приводят авторы в пример, действовал ведь успешно. В условиях отсутствия поддержки со стороны авиации, в условиях господства люфтваффе, приведшего к тому, что тылы корпуса были изрядно потрёпаны бомбёжками, без 29-й моторизованной дивизии, прикрывавшей фланг корпуса и не принявшей участия в боях 24 июня, две танковые дивизии корпуса наступали вполне успешно. Бои длились примерно сутки, 25 июня немцы на помощь своей 256-й пехотной дивизии подтянули основные силы 162-й пехотной дивизии. За два дня боёв две танковые дивизии 6-го мехкорпуса потеряли примерно 20% танков и получив приказ немедленно прервать бой и форсированным маршем выдвигаться к Слониму, организованно вышли из боя и начали отход на восток.
Резюмируя действия 6-го мехкорпуса, Владислав Савин пишет:
«По существу, 6-й мехкорпус угробило вышестоящее командование, когда ставило ему задачи на бесполезные атаки в направлении Гродно в условиях уже состоявшегося окружения» (с. 285).
Продолжим чтение книги В. Савина:
«С боями 6-го механизированного корпуса можно сравнить бои немецкого 24-го танкового корпуса 2-й танковой группы Гудериана. Две танковые дивизии (3-я и 4-я) этого корпуса днем 24 июня (на несколько часов раньше, чем в бой вступил 6-й мехкорпус) между реками Ясельда и Щара столкнулись с советской 55-й стрелковой дивизией. Советская дивизия занимала оборону без своего саперного батальона (строил укрепления на границе) и зенитного дивизиона (находился на сборах восточнее Минска).
Немецкие же танковые дивизии, напротив, были усилены различными подразделениями резерва ОКХ (в первую очередь механизированной артиллерией), в воздухе господствовала немецкая авиация. Похожая ситуация (две танковые дивизии атакуют одну стрелковую/пехотную), но при этом бои советского 6-го механизированного корпуса выглядят как «2 ослабленные танковые дивизии против усиленной пехотной дивизии плюс авиация», а бои немецкого 24-го танкового корпуса как «2 усиленные танковые дивизии плюс авиация против ослабленной стрелковой дивизии».
Казалось бы, 55-я стрелковая дивизия должна была быть сметена двумя немецкими «паровыми катками», в которых насчитывалось более 300 танков (3-я танковая дивизия была единственной в Вермахте, вооруженной танками Т-III и имевшей три танковых батальона). Однако в реальности немецкие танковые дивизии были остановлены на рубеже реки Щара более чем на сутки».
Шеин:
«Однако на деле в 4-й танковой бригаде были все те же Т-34 и KB, с которыми немцы встречались от самой границы – но «почему-то» до встречи с танкистами Катукова такого впечатления на них эти танки не производили».
И БТ, Дмитрий, и БТ! 2-й танковый батальон был вооружён «устаревшими» танками БТ-7. А всего бригада имела 7 танков КВ, 22 танка Т-34. Последние – сталинградской сборки. В конце сентября 1941 года 4-я танковая бригада убыла на Западный фронт. По прибытии в Кубинку полк получил 31 легкий танк – БТ-7, БТ-5 и даже устаревшие БТ-2 с цилиндрической башней и одним пулеметом.
«Ларчик приоткрывается в отчете той самой «пострадавшей» 4-й немецкой танковой дивизии. «После взятия Орла русские впервые применили свои тяжелые танки массированно в нескольких столкновениях, которые привели к тяжелым танковым боям, поскольку русские танки больше не позволяли отгонять себя артиллерийским огнем».
Очень характерно также мнение о боях под Орлом и Мценском руководства Главного автобронетанкового управления: «… бригада стала на путь твердого выполнения уставных требований как в отношении организации разведки, так и в отношении организации самой обороны.
Обороне была придана упругость путем [создания] танковых огневых точек как по фронту; так и в глубину. Причем огневые точки были кочующие, что не расшифровывало оборону. Короче говоря, организация обороны была произведена строго по уставу».
И таким образом логично и естественно авторы книги, начавшие с «плохой» матчасти советского танкового парка, с «символической» бронезащиты Т-34, с мифической «перегруженности» танками мехкорпусов и «недогруженности» мотопехотой, в конце концов, пришли к истинной причине, которая и объясняет, куда же девались летом 41-го сталинские танки?
Их разгромило собственное командование, принимая неверные решения, которые в свою очередь приводили к неправильной организации конкретных боёв.
«Если смотреть с позиции послевоенных знаний, то никакого чуда под Орлом не произошло. Советская танковая бригада пыталась остановить превосходящего противника, разменивая при этом время на расстояние.
Танкистам не удалось разгромить врага, не удалось даже остановить его наступление – только немного притормозить неумолимый каток блицкрига. В конце концов немцы попросту обошли «тонкую красную линию» бригады и ворвались в Мценск, после чего уже самому Катукову пришлось прорываться из наметившегося окружения. Были «всего лишь» грамотные, по уставу действия – и этого УЖЕ хватило, чтобы произвести на немецких танковых командиров впечатление, близкое к шоку».
Так точно. Остаётся только добавить, что для того, чтобы обеспечить успешные действия бригады Катукова, чтобы обеспечить Катукову возможность правильно организовать бои, надо было избавить его от приказов, характерных для советских корпусов лета 41-го: совершив форсированный марш, потом ещё и ещё, наконец немедленно начать атаку, любой ценой, без разведки, без налаживания взаимодействия с пехотой, без инженерного обеспечения, без авиационной и артиллерийской поддержки. И разумеется, с предсказуемым результатом.