О событиях в Польше в 1939 г. авторы сообщают следующим образом:
«Можно лишь догадываться, как могло бы выглядеть советское наступление против более серьезного противника, чем уже разбитая вермахтом польская армия, в условиях, когда «75 процентов танков стояло из-за горючего», едва переехав советскую границу. «Польский» опыт был учтен и сыграл свою роль при обсуждении судьбы «старых» танковых корпусов на совещаниях в 1940-м. Но куда более важным экзаменом для РККА в том году стал конфликт на монгольской границе».
Этот вопрос Уланова и Шеина с таким же успехом, впрочем, можно адресовать и вермахту. Когда был решён вопрос присоединения Австрии к Рейху, единственной сложностью оказался выход немецких танков из строя на марше:
«Единственным осложнением в этом легком маневре было то, что по дороге на Вену вышло из строя большое число танков». Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война.
Гудериан на это возражает: вопрос был скорее раздут, чем на самом деле представлял проблему. Однако и он вынужден признать:
«Выход из строя автотранспорта был незначительным, выход танков – несколько большим. Точных цифр я уже не помню, во всяком случае, всего вышло из строя не свыше 30% машин».
Жаль, что Гудериан не потрудился узнать точную цифру. Видимо, на то была причина. Но, сравнивая этот поход по цивилизованной Европе, мы вынуждены констатировать, что трудности с горючим у немцев были, несмотря на наличие горючего:
«К 20 час. 11 марта в Пассау прибыл штаб 16-го армейского корпуса, туда же в полночь прибыл во главе своих частей командир 2-й танковой дивизии генерал Фейель. У него не оказалось ни карт Австрии, ни горючего, чтобы продолжать движение. Мне пришлось посоветовать ему воспользоваться справочником Бэдекера, которым обычно пользуются туристы. Разрешить проблему горючего было гораздо труднее. Хотя в Пассау и находилась складская база горючего, но она была предназначена для снабжения войск на случай боевых действий на западе. В соответствии с мобилизационным планом база могла отпускать горючее только на эти цели.
Начальники, от которых зависело решить этот вопрос, не были уведомлены о нашей задаче, поэтому ночью их было трудно найти. Верный своему служебному долгу, начальник базы Пассау наотрез отказался отпустить мне горючее, и только когда я пригрозил применить силу, он сдался.
Ввиду того, что транспорт для снабжения горючим не был мобилизован, нам пришлось использовать местные средства. Бургомистр города Пассау оказал нам необходимое содействие, выделив в наше распоряжение некоторое количество грузовиков для перевозки горючего.
Чтобы обеспечить себя в дальнейшем, мы потребовали, чтобы австрийские бензоколонки, расположенные по пути следования наших войск, были приспособлены к непрерывному снабжению горючим».
Что-то подсказывает мне при этом, что мехчасти Красной Армии рассчитывать в Польше на бензоколонки не могли, и что их встречали пусть и без особого сопротивления, но и без цветов, и без выстроившихся у обочин дорог польских ветеранов Первой мировой и советско-польской войн, с орденами на груди. Немцы же ехали по шоссе без сопротивления со стороны австрийцев – и при этом имели проблемы с горючим.
Черчилль тоже описал в мемуаре этот эпизод:
«Германская военная машина тяжело прогромыхала через границу и застряла у Линца. Несмотря на превосходную погоду и хорошие условия, большая часть танков вышла из строя. Обнаружились дефекты тяжелой моторизованной артиллерии, и дорога от Линца до Вены оказалась забитой остановившимися тяжелыми машинами. Ответственность за затор, показавший, что на данном этапе своего восстановления германская армия еще не находится в полной готовности, была возложена на командующего 4 -й группой армий фаворита Гитлера генерала фон Рейхенау.
Проезжая на машине через Линц, Гитлер увидел этот затор и пришел в бешенство. Легкие танки были выведены из колонны и в беспорядке вошли в Вену рано утром в воскресенье. Бронемашины и тяжелые моторизованные артиллерийские орудия были погружены на железнодорожные платформы и только благодаря этому успели к церемонии. Хорошо известны снимки, на которых показан Гитлер, едущий по улицам Вены среди ликующих или испуганных толп народа. Но этот момент мистической славы был омрачен элементом беспокойства. Фюрер был разъярен явными недостатками своей военной машины».
Приведенный Черчиллем эпизод Гудериан отверг, заявив, что он не соответствует действительности.
Теперь давайте перефразируем выражение Шеина: можно лишь догадываться, как могло бы выглядеть немецкое наступление против более серьезного противника, чем не оказавшая сопротивления австрийская армия.
Но можно и не догадываться, достаточно лишь бросить взгляд на немецкий блицкриг в Польше в следующем, 1939-м году.
На самом деле польский опыт куда более важен для понимания вопроса «куда пропали танки Сталина?» и он не может быть вмещён в одну короткую фразу. Да, польский опыт был учтён, да, он сыграл свою роль, но вот какую? Авторы, однако, решили ограничиться короткой фразой и поторопиться умчаться в Монголию, в расположение 1-й советской армейской группы, но мы сделаем остановку в Польше.
Дело в том, что именно польский опыт, его последствия и позволяют приблизиться к пониманию того, куда делись танки РККА в 1941 г. Жаль, что авторы, посвятив книгу ответу на этот вопрос, ушли от ответа именно там, где он, по-видимому, и скрывается. Точнее, где-то рядом.
Но если Уланов и Шеин в поисках ответа на свой сакраментальный вопрос прошли мимо польской кампании, где этот ответ, возможно, и находится, то им ничего не мешало узнать про него от других авторов.
23 октября 1939 г. в ЦК ВКП(б) и СНК СССР был направлен план реорганизации РККА. В нём, в частности, указывалось, что действия танковых корпусов показали громоздкость таких соединений и трудность управления ими. В то же время отдельные танковые бригады были мобильнее и действовали значительно лучше. В ноябре 1939 г. было принято решение расформировать имеющиеся четыре танковые корпуса. Вместо них предполагалось иметь 15 моторизованных дивизий в составе двух мотострелковых полков, артиллерийского и танкового полков. Другими словами, предстояло создать структуры, похожие на немецкие танковые дивизии. Только сильнее.
Состав советской моторизованной дивизии предполагался в 9000 человек личного состава (по штату мирного времени), 257 танков и 73 бронеавтомобиля. Затем, в связи с началом Зимней войны, штат такой дивизии планировалось довести до 12 000 человек.
Эти планы, однако, менялись и в конце концов до июня 1940 г. сохранились только четыре моторизованные дивизии (1-я, 15-я, 81-я и 109-я), из которых и будут формироваться мехкорпуса первой волны.
И что в итоге? Те танковые корпуса, которые были в Польше в 1939 г., созданы по рецептам Тухачевского. Польский опыт показал несостоятельность предложений расстрелянного маршала, а мы вспомним, что в тех корпусах было «всего лишь» 560 танков, 215 бронеавтомобилей, 410 мотоциклов, 60 орудий, 12 самолётов-разведчиков и 207 автомашин. Да, это первоначальная организация, потом, в 1935 г. в корпус добавили автомобили, число которых было доведено до 1444, но при этом из состава корпуса исключили зенитно-артиллерийский дивизион, один сапёрный и один огнемётный батальоны, авиаотряд. Но корпус всё равно был громоздким и неподвижным, что и было продемонстрировано в Польше в 1939 г.
И вот, расформировав эти корпуса, РККА перескочила, почти не задерживаясь, через этап формирования моторизованных дивизий, которые уподоблены штату немецкой танковой дивизии, и приступила к формированию мехкорпусов... ещё более громоздких, чем в ходе польской кампании!
Где логика? И не здесь ли кроется ответ на вопрос, почему мехкорпуса в 1941 г. действовали неудачно?
И здесь мы выходим на следующие два соображения:
1. Сталин был идиот – по версии М. В. Захарова именно Сталин был инициатором формирования мехкорпусов («Генеральный штаб в предвоенные годы», АСТ, Москва, 2005, с. 323). Причём Сталин требовал иметь в мехкорпусе не менее 1000 – 1200 танков, в танковых полках – не менее 200 танков.
Но на это возражает Е. Дриг: «кто бы ни был инициатором формирования новых механизированных корпусов, Генеральный штаб к этому времени уже разработал проекты штатов новых соединений».
А вот мнение Жукова: «Необходимо было срочно вернуться к созданию крупных бронетанковых соединений. В 1940 году начинается формирование новых мехкорпусов, танковых и механизированных дивизий. Было создано 9 мехкорпусов. В феврале 1941 года Генштаб разработал еще более широкий план создания бронетанковых соединений, чем это предусматривалось решениями правительства в 1940 году.
Учитывая количество бронетанковых войск в германской армии, мы с наркомом просили при формировании механизированных корпусов использовать существующие танковые бригады и даже кавалерийские соединения как наиболее близкие к танковым войскам по своему «маневренному духу».
И. В. Сталин, видимо, в то время еще не имел определенного мнения по этому вопросу и колебался. Время шло, и только в марте 1941 года было принято решение о формировании просимых нами 20 механизированных корпусов».
Итак, широкий план создания бронетанковых соединений разработал Генштаб, а Сталин не имел определённого мнения по вопросу. Можно предположить, что свою вину за создание неповоротливых монстров военные решили возложить на Сталина.
2. Золотое сечение А. Исаева, кажется, имеет право на жизнь? В самом деле, Алексей Исаев нажимает на организационную сторону вопроса: оптимальную структуру имели немецкие подвижные соединения, а не советские.
Однако ошибка А. Исаева состоит в том, что немцы имели то количество танков в дивизиях, которое им позволяла иметь промышленность: «Соотношение между танковыми и мотострелковыми частями в танковых дивизиях со времени начала войны изменилось. Произошло, с одной стороны, увеличение мотострелковых подразделений, вытекавшее из накопленного к тому времени опыта, и с другой – уменьшение числа танковых подразделений как следствие недостаточных возможностей военной промышленности».
Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1939 – 1945 гг. «Изографус», Эксмо, Москва, 2002, с. 268.
«Хотя немецкие бронетанковые войска в период последней войны произвели революцию в методах ведения боевых действий, однако их организация не была передовой. Еще в 1940 г. бронетанковые машины составляли лишь небольшую часть танковой дивизии. В то время на 300 танков приходилось около 3000 небронированных колесных машин, не способных двигаться вне дорог. Вместо того, чтобы перед нападением на Россию усилить танковое ядро дивизии, Гитлер настоял на сокращении численности танков в дивизии до 200 единиц».
Миддельдорф Эйке. Русская кампания: тактика и вооружение.
Таким образом, с одной стороны, немцы действительно шлифовали оргструктуру танковой дивизии, в чём Исаев, безусловно, прав, с другой же – они имели недостаточно танков в танковой дивизии, что сами и признают.
Проблема Исаева в том, что он излагает материал неграмотно, применяя своё «золотое сечение» к объяснению причин разгрома РККА в 1941 г. Начать можно с того, что, будучи, по Исаеву, «перегруженными» танками, советские командиры могли банально бросить «лишние» танки на обочине. Немцам было труднее: им танков не хватало. А советские командиры имели возможность взять из имеющегося то, что им было нужно, и идти с такой структурой в бой.
Но это, конечно, в порядке юмора, ибо в реальности советские мехкорпуса не имели той «перегрузки» в танках, ибо не были на 22 июня полностью укомплектованы. Реально к началу войны в мехкорпусах, принявших участие в боевых действиях в первые недели войны, было в среднем порядка 200 танков на одну танковую/моторизованную дивизию.
И это не говоря уже про существование ТРИДЦАТЬ ОДНОЙ советской моторизованной дивизии самого что ни есть исаевского «золотого сечения»: в составе одного танкового полка, двух мотострелковых и артиллерийского полка. 3 батальона танков, 6 батальонов мотопехоты; отдельный дивизион ПТО.
Поэтому ошибкой было не наличие укомплектованных мехкорпусов к 22 июня 1941 г. по факту, а стремление к укомплектованию соединений, ещё более громоздких, чем те танковые корпуса, которые показали свою несостоятельность в польской кампании 1939 г.
Главная же проблема Исаева заключается в том, что он пытается на полном серьёзе, разбирая, очень неграмотно, вопросы оргструктур подвижных соединений, на этой основе свести к нулю не только количественное, но и качественное превосходство советских танков над панцерами. Другими словами, А. Исаев влез туда, где он практически ничего не понимает, за что и подвергся справедливой критике.
Не пинал его только ленивый, поэтому давайте лучше посмотрим, как вопросы формирования оптимальных организационно-штатных структур изложил автор, в вопросе разбирающийся.
«Корпуса расформировали. Но ничего страшного не случилось. Сравним, что было, с тем, что стало.
До реорганизации в составе каждой советской кавалерийской дивизии было по одному танковому полку. Тут никаких изменений. В каждой стрелковой дивизии было по одному танковому батальону. Тут всё так и осталось.
В Красной Армии было 4 отдельные тяжёлые танковые бригады. Тут тоже ничего не изменилось.
Кроме того, в Красной Армии было 32 танковые бригады с танками БТ и Т-26: 8 бригад в составе четырёх танковых корпусов и 24 отдельных. После реорганизации в Красной Армии осталось столько же танковых бригад Т-26 и БТ – 32. Только теперь все они стали отдельными.
Что же изменилось? Были ликвидированы управления четырёх танковых корпусов. Павлов убрал ненужное звено управления, которое мешало и которое было неспособно управлять.
...осенью 1939 года Гитлер нечаянно вляпался во Вторую мировую войну, к которой был совершенно не готов.
У него было 6 танковых дивизий и одно формирование, равное по силе танковой дивизии. Штатная численность каждой дивизии – 324 лёгких танка.
У Павлова той же осенью того же 1939 года – 32 бригады по 278 БТ или Т-26.
Согласен: дивизия – это звучит гордо. Но разница в количестве танков между немецкой дивизией и нашей бригадой несущественна. При этом на каждую германскую дивизию по 4 – 5 наших бригад.
Подавляющее большинство германских танков осенью 1939 года – это всё те же Pz-I и Pz-II, которые ни в какое сравнение не шли с Т-26, не говоря про БТ. Поэтому при меньшей численности танков бригады Павлова, укомплектованные Т-26, решительно превосходили германские танковые дивизии по огневой мощи, а бригады БТ – и по огневой мощи, и по мобильности.
Так кто же посмел упрекнуть Павлова в том, что он отказался от крупных танковых соединений?
А ведь у него, кроме того, 4 тяжёлые танковые бригады, в которых было в зависимости от типа боевых машин от 148 до 183 танков, в то время как у Гитлера в 1939 г. ни один танк пока недотягивал до 20 т. Проще: в тот момент у него не было не только тяжёлых, но даже и средних танков.
И ещё: советская пехота и кавалерия были насыщены собственными танками, а в Германии этого не было.
...7 июня 1940 года командарм 2 ранга Павлов был снят с должности начальника Автобронетанкового управления Красной Армии и отправлен командовать Белорусским особым военным округом, который через несколько дней после назначения Павлова был преобразован в Западный особый.
...9 июня 1940 года нарком обороны утвердил план формирования восьми мехкорпусов. Танки было решено сгонять в неповоротливые, неуправляемые стада. 4 июля 1940 года СНК СССР принял постановление № 1193-464сс, которое утверждало новую штатную организацию мехкорпуса. В каждом корпусе – две танковые и одна моторизованная дивизии, мотоциклетный полк, несколько отдельных батальонов, авиационная эскадрилья.
Сторонники мехкорпусов окончательно победили. Главная их идея: корпусов надо иметь не четыре, как при Тухачевском, а вдвое больше! И в каждом корпусе не 560 танков, а опять же – вдвое больше!
И началось развёртывание сначала восьми мехкорпусов чудовищной организации. Затем к ним добавили ещё и девятый. В каждом таком корпусе – 36 080 командиров и бойцов, 1 031 танк, 266 бронеавтомобилей, 1 710 мотоциклов, 358 орудий и миномётов, 5 165 автомобилей, 352 трактора, 12 самолётов.
Всего в таком корпусе было 13 полков: 5 танковых, 4 мотострелковых, 3 артиллерийских, 1 мотоциклетный.
Пяти тысяч автомобилей для обслуживания одной тысячи танков явно не хватало. Поэтому корпуса дополняли сверх нормы автомобильными батальонами.
В случае движения такого корпуса в одной колонне её длина составляла 400 – 450 км.
...Командиры, которым выпало несчастье такими корпусами командовать, понемногу роптали. На декабрьском совещании высшего командного состава командир 6-го мехкорпуса генерал-майор М. Г. Хацкилевич заявил: «Иногда заставляют идти в прорыв в полосе 5 – 6 километров. Как может такая масса танков войти в прорыв? Мы подсчитали на наших учениях (даже выбрасывали по 2 500 машин из боевого состава, брали самое необходимое для жизни и боя), и то у нас в прорыв идёт 6 800 машин, почти 7 000. Как можно втиснуть такую массу машин на такой узости этого фронта?»
…В ходе декабрьского совещания высшего руководящего состава Красной Армии командир 1-го мехкорпуса генерал-лейтенант П. Л. Романенко докладывал о том, как он намерен действовать на войне. Его перебил нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко: «После того как вы повели свой корпус, вы всё поломали и загородили на неделю дорогу».
В. Суворов. «Разгром».
Таким образом, наличие в составе РККА моторизованных дивизий и танковых бригад было, по всей видимости, лучшим решением вопроса организационно-штатной структуры подвижных соединений.
Кстати, о танковых бригадах.
Они использовались на Халхин-Голе и их действия авторы рассматривают подробно. Но не точно.
«…стоит отметить, что специализированных противотанковых пушек у японцев было не так уж много – воюя против китайцев, японское командование явно не считало противотанковую оборону приоритетной задачей. В японских полках имелось по одной 6-орудийной батарее, 37-мм противотанковая пушка «тип 94», всего 18 орудий на дивизию – и на этом «все» заканчивалось, так как никаких частей усиления противотанковой обороны дивизионного уровня в японской армии не имелось».
Для начала отметим, что японская 37-мм противотанковая пушка «тип 4» на дистанции 500 м. пробивала броню толщиной до 40 мм. И было их не 18, а на ШЕСТЬ больше. Почему? Потому что на Халхин-Голе воевали не японские войска «вообще», а конкретные японские дивизии, имевшие номера: 7-я и 23-я. Правда, в августе 1939 г. к Халхин-Голу были подтянуты ещё 1-я, 2-я и 4-я пехотные дивизии, но они в боях почти не участвовали.
Так вот, 6 37-мм противотанковых пушек имел пехотный полк, каковых в 7-й пд было не три, как почему-то решил Шеин, а четыре: 25-й и 26-й полки в составе 13-й бригады, и 27-й, 28-й полки – в составе 14-й бригады.
Казалось бы, ерунда – пишешь о боях на Халхин-Голе, так изучи состав сторон, их организацию и вооружение, а потом пиши. Но Дмитрий Шеин в мелочи не вникает, он берёт стандартные цифры и оперирует ими, во-первых, попадая впросак, во-вторых – демонстрируя поверхностный подход к рассмотрению темы. Что в свою очередь наводит на мысль, что и выводы будут такими же поверхностными.
Идём дальше. Шеин считает, что кроме этих специализированных противотанковых средств японцы больше ничего не имели. Разумеется, Дмитрий ошибается и здесь. Кроме этих 37-мм противотанковых пушек именно те дивизии, что принимали участие в боях на Халхин-Голе, т.е. 7-я и 23-я, имели 20-мм автоматические пушки Тип 97. Но это не штатные средства, и они не предназначены для борьбы с танками, скажет читатель.
Отнюдь. Эти «автоматические пехотные орудия», по японской классификации, имели в боекомплекте помимо осколочных и бронебойные снаряды и в боях на Халхин-Голе этих орудий у японцев было, по разным оценкам, от 20 до 50 штук. Добавим их к 18-ти 37-мм противотанковым пушкам в 23-й дивизии и 24-м – да-да, Дмитрий, не к 18-ти, а к 24-м – орудиям в 7-й дивизии ещё и эти 20-50 пушек, и ситуация несколько изменится, не так ли?
20-мм зенитные орудия Тип 98 мы не будем называть штатными противотанковыми средствами, ибо они таковыми не были, но в ходе боёв они оказались по факту весьма эффективным противотанковым средством.
Почему их надо учесть? Потому что Шеин, указывая ПОЛНОЕ количество подбитых советских танков, естественно, не даёт разбивку, сколько из них какими средствами были поражены, а просто указывает одну батарею противотанковых пушек в японском пехотном полку, не уточняя, что в 7-й дивизии этих полков было не три, а четыре.
Тут же, совершенно не к месту, Шеин добавляет:
«Для сравнения: в немецкой пехотной дивизии, кроме 12-орудийной противотанковой роты в каждом полку, имелся еще и отдельный дивизион с 36 пушками. С учетом трех пушек в разведывательном батальоне немецкая пехотная дивизия имела 75 скорострельных противотанковых пушек РаК-35/36. Однако даже имевшейся у японцев артиллерии вполне хватило, чтобы изрядно проредить советские мехчасти».
Дмитрию Шеину неплохо бы для начала понять, что если он на место японской дивизии у Баин-Цагана пожелал поместить немецкую дивизию образца 1941 г., то вместо танков БТ-5, каковые на Халхин-Голе являлись основным танком 1-й армейской группы, следует поместить КВ и Т-34. Далее, авторы, описывая бои у горы Баин-Цаган, так и не поняли, что причиной больших потерь советских танков была не плохая матчасть, а неорганизованность атаки.
Спору нет: «Сейчас мы можем лишь гадать, насколько правильным было решение Жукова об атаке японцев. С одной стороны, японский плацдарм на фланге действительно представлял собой огромную опасность для советской группировки на восточном берегу Халхин-Гола. «Было ясно, что в этом районе никто не может преградить путь японской группировке для удара во фланг и тыл основной группировки наших войск». Игнорировать подобную угрозу было более чем рискованно. Много позже и на другом конце Азии, при возникновении во многом аналогичной ситуации во время так называемой «Войны Судного дня» 1973-го египетское командование не придало должного значения плацдарму, захваченному десантниками Ариэля Шарона. И в итоге переправившиеся через Суэцкий канал главные силы наступавших египтян были отрезаны и окружены, а война закончилась очередным поражением арабской коалиции.
С другой же стороны, танковая атака, особенно в том виде, как это происходило 3 июля на горе Баин-Цаган, на тактическом уровне привела лишь к большим потерям атаковавших. «Раздавленная японская дивизия», увы, существовала лишь на словах».
Действительно, с оперативной точки зрения решение Жукова видимо, следует признать верным, ввиду появления угрозы, чреватой самыми непредвиденными последствиями.
Но с тактической точки зрения следует просто зафиксировать факт неподготовленности наступления, когда атаки проводились с марша, без разведки, без организации взаимодействия между родами войск. Но в этом и лежит причина высоких потерь.
С другой стороны, если даже танки БТ-5, несмотря на потери, сумели выполнить задачу и сбросить противника с плацдарма, то тем больше будет шансов это сделать у танков БТ-7, БТ-7М, Т-34, КВ, тем более что у немцев противотанковая пушка имела проблемы с пробитием советской танковой брони, а у японцев – нет.
На всех этих вопросах приходится останавливаться потому, что Шеин их мило пропускает.
К слову сказать, у японцев вопрос применения танков решался ещё хуже: потери они несли также огромные, только вдобавок ещё и безрезультатные. Единственный бой, произошедший на Халхин-Голе между советскими и японскими танками, происходил одновременно с боями у горы Баин-Цаган.
Отвлекающая японская группировка перешла в наступление на восточном берегу Халхин-Гола. Здесь советские войска имели бронеавтомобили 9-й мотоброневой бригады и 8 танков БТ-5 2-го батальона 11-й бригады. В ходе двухчасового боя они отбили атаку 3-го танкового полка японцев, уничтожив 5 японских танков и потеряв три БТ-5 подбитыми.
Вечером были подбиты ещё два японских танка и ещё один взят в качестве трофея.
А бронеавтомобили 9-й мотоброневой бригады (12 машин), сначала начавшие отступление перед японскими танками в количестве 40 машин, были возвращены на исходные позиции командиром и комиссаром бригады, открыли огонь и после двухчасового огневого боя японцы, потеряв 9 танков, отошли. Всего же противник потерял 19 машин, не нанеся потерь 9-й мотоброневой бригаде и не добившись выполнения боевой задачи.
4 июля 4 БТ-5 вели бой с 11-ю японскими танками. Результат боя: один танк противника уничтожен, три БТ повреждены, но к месту сбора вернулись своим ходом. А 5 июля танковые части японских войск были выведены из боя и больше участия в боевых действиях на Халхин-Голе не принимали.
Зачем нужно говорить про эти мелкие бои танковых частей? Затем, что они как нельзя лучше иллюстрируют хорошие качества советской бронетехники. Да, у немцев помимо старья в виде Pz.I и Pz.II были и более современные машины, но и СССР к 1941 г. выставит не только танки БТ-5. В то же время в местных боях проявляли инициативу младшие и средние командиры, они могли организовать бой, т.е. сделать то, что не имели возможность, в силу ряда причин, осуществить их старшие начальники, как в ходе атаки экспромтом горы Баин-Цаган, так и последующих, в 1941 г., неподготовленных атаках мехкорпусов по танковым клиньям вермахта.
И это противопоставление местных боёв крупным операциям как нельзя более выпукло показывает главную причину того, куда же в 1941 г. подевались сталинские танки?
Но дальше читать без смеха просто невозможно:
«Однако, кроме тактического, был еще и оперативно-стратегический уровень. Сам факт атаки советских танкистов нарушил планы японского командования. В условиях, когда к плацдарму уже стянуты резервы противника, продолжение наступления к советским переправам без усиления выглядело слишком рискованным. Японское командование могло лишь гадать, насколько сильно им удалось потрепать советские мехчасти, и не имело информации, найдутся ли у русских новые «козыри в рукаве». Усилить же группировку на Баин-Цагане японцам было фактически нечем – их силы в районе конфликта были ограничены, и все они к этому моменту были уже введены в бой. Оставаться на месте тоже было слишком рискованно – переправа к горе Баин-Цаган была единственным мостовым комплектом, имевшимся в распоряжении японского командования. Одно-единственное удачное попадание советского снаряда или авиабомбы оставляло части на плацдарме в захлопнувшейся мышеловке.
В этих условиях вечером 3 июня японское командование приняло решение об отступлении с западного берега реки Халхин-Гол».
Оказывается, японцы потрепали русских, но не зная, сколько ещё резервов готовы они выставить, японцы решили отойти...
С одной стороны, действительно, японцы не были окружены, как об этом вещал Г. К. Жуков. Но, с другой стороны, японцы были вынуждены констатировать, что «операция развивается не так, как ожидалось» и что целесообразно будет отступить. Но это означает поражение. Захват плацдарма у горы Баин-Цаган должен был стать первым этапом в операции на окружение и разгром частей Красной Армии. Отступление с плацдарма означало, что японцы отказались от своего замысла, следовательно, советские атаки 3 июля, при всей их несогласованности и неорганизованности, достигли своей цели. Это означает победу Жукова и поражение японцев.
Тем более что отступление японцев носило неорганизованный характер, даже несмотря на то, что началось оно не в ночь после боя, а на следующий день, 4 июля. Когда около 10 часов утра 72-й пехотный полк начал переправу на восточный берег, мост оказался заполнен машинами, лошадьми, пушками и людьми. Все старались переправиться побыстрее, в результате у переправы собралась толпа.
Советская артиллерия и авиация не упустили случай, в результате чего 72-й пехотный полк понёс большие потери.
Затем было наступление советских войск, окружение и разгром японцев. Но, оказывается, заявленное окружение обернулось блефом:
«28 августа в 21 час по московскому времени комкор Жуков направил Наркому Обороны телеграмму:
«Москва. Тов. Ворошилову
Японо-маньчжурские войска, нарушившие границу МНР, частями 1-й армейской группы и МНР полностью окружены и уничтожены.
В 22.30 28.8 ликвидирован последний центр сопротивления – Ремизовская высота, где уничтожено до трех батальонов пехоты. Остатки – 100 – 200 человек, бежавшие в барханы, уничтожаются в ночном бою. Граница МНР полностью восстановлена. Подробности особым донесением».
На этой победной телеграмме Жукова Ворошилов наложил резолюцию:
«Тов. Сталину
Направляю только что полученное донесение тт. Жукова и Калугина. Как и следовало ожидать, никаких дивизий в окружении не оказалось, противник или успел отвести главные силы, или, что вернее, больших сил в этом районе уже давно нет, а сидел специально подготовленный гарнизон, который теперь полностью уничтожен».
Как видно из этой резолюции, высшее советское руководство весьма реалистично оценивало достигнутый в монгольских песках успех. На самом деле ближе к истине была первая догадка Ворошилова – еще 22 августа японцы, пользуясь большими разрывами между наступавшими советскими частями, начали выходить из окружения».
Итоги боёв в изображении Шеина выглядят не очень впечатляющими: пока части Красной Армии сжимали кольцо окружения, японцы, оказывается, уже покинули котёл, оставив «специально подготовленный гарнизон».
И вот здесь самое время задать Шеину вопрос: Дмитрий, зачем Вы ходите в архивы? Неужели для того, чтобы радовать читателя научными изысками? Если это так, так и порадовали бы, сообщили бы исходные данные резолюции Ворошилова, из которой следует что, оказывается, никого Жуков и не окружил...
Но Шеин, приводя текст резолюции Ворошилова, почему-то решил сослаться не на архив, а на книгу другого автора: Шишов А. В. Россия и Япония. История военных конфликтов. М.: Вече, 2001 г., с. 510.
Что тут сказать? Ключевой вопрос: так окружил Жуков японцев или упустил их – раскрывается «независимым экспертом», бороздящим архивы России, со ссылкой не на архив, а на другого писателя…
У меня на книжной полке лежит ещё одна книга Шишова А. В.: «Неизвестный Кутузов. Новое прочтение биографии», Москва, Олма-Пресс и тоже... 2001 года издания...
Если это один и тот же А. В. Шишов, то можно только восхититься эрудированностью и трудолюбием исследователя, в один год выпускающего, как минимум, две книги на столь разные тематики...
Поэтому, для оценки масштаба разгрома японцев, видимо, следует взять число 6281 – это число трупов, которое было передано японской стороне в обмен на 38 тел советских солдат. Всего же японцы оценили свои потери в 8632 убитых и 9087 раненых – из 75 736 человек, принявших участие в конфликте.
Однако читатель помнит, что из всех соединений японцев, бывших на Халхин-Голе, непосредственно в боевых действиях участвовали две дивизии, 7-я и 23-я. Так вот, 23-я дивизия из 14 137 человек потеряла 5 224 убитыми и 5 561 ранеными, а 7-я дивизия – 1 505 убитыми и 1 851 ранеными, из общего количества 10 308 человек. Настораживает при этом отсутствие цифр умерших от ран и пропавших без вести, а также соотношение убитых и раненых как практически один к одному, но даже и с этими цифрами видно, что как минимум одна японская дивизия была практически разгромлена.
О масштабе разгрома говорят также захваченные трофеи. Читатель помнит, как Уланов и Шеин сокрушались по поводу малого количества противотанковых пушек в японской дивизии. Но поскольку части Красной Армии захватили 55 противотанковых пушек, постольку надо сделать вывод, что разгром японцев был сокрушающим.
Наконец, авторы не находят ничего лучше, как заявить, что японская армия не была серьёзным противником, следовательно, этим усугубляя тяжесть потерь советских танков от «слабого» противника:
«На самом деле Япония 30-х гг. прошлого века отнюдь не являлась тем промышленным гигантом, каким стала в его конце. Кроме того, для островного государства приоритетным направлением развития был военно-морской флот и отчасти ВВС. Разумеется, армии, необходимой для защиты японских «интересов», а проще говоря, завоеваний в Корее и Китае (а также для совершения новых захватов) также уделялось немалое внимание, но третье место – далеко не первое.
Да, части японской армии, в отличие от советско-монгольских, имели боевой опыт, но у него был очень специфический китайский привкус. В боях против многочисленной, но крайне слабо подготовленной и оснащенной китайской армии Чан Кайши или отрядов товарища Мао можно было побеждать и без мощной противотанковой обороны или мотопехоты».
Но это замечание Шеина сделано задним числом, и оно опровергается как нанесением японцами удара в Пёрл-Харборе, так и обращением союзников к Сталину по поводу участия СССР в разгроме Японии в 1945 году.
Недооценка противника, недооценка его возможностей однажды уже дорого обошлась России в 1905 г., поэтому именно серьёзное отношение к врагу стало одной из составляющих победы Красной Армии на Халхин-Голе.