«Комитет против пыток» 10 июня в четвертый раз признали «НКО-иноагентом», после этого руководство правозащитной организации объявило о ее ликвидации. Корреспондент «Вот Так» поговорил с основателем и экс-руководителем Комитета, членом Совета по правам человека при президенте РФ Игорем Каляпиным о дальнейшей работе правозащитников и причинах продолжать деятельность в стране, несмотря на угрозы.
«ИНОАГЕНТСТВО ЛЕПЯТ НАПРАВО И НАЛЕВО»
Для вас стало неожиданностью очередное признание «Комитета против пыток» иноагентом?
Это трудно назвать неожиданностью, но мне совершенно непонятно, на каком основании принято подобное решение. Организация работала без образования юридического лица, у нее нет ни счета, ни имущества, то есть официально ее не существует. Поэтому я не знаю, как они там иностранное финансирование могли найти и на каком основании приняли такое решение. Ну и никакую наличку в каких-то мешках и чемоданах мы тоже не возим.
Власть в последнее время себя не утруждает вопросами законности, лепят статусы направо и налево и ничего не доказывают.
То есть Комитет действовал без образования юрлица?
«Комитет против пыток» — это неформальное название группы правозащитников, которые объединились для защиты людей. Наши юристы в уголовных процессах выступают как физические лица. Как члены команды Комитета мы представляемся в интервью, на публичных мероприятиях.
До 10 июня нас уже три раза признавали «НКО-иноагентами» под разными названиями — «Комитет против пыток», «Комитет по предотвращению пыток» и «Бюро общественных расследований» (в 2014 и 2016 году — дважды. — Ред.). Эти организации имели юрлица, счета, имущество, существовали на бумаге. При этом в случае последней никакого иностранного финансирования даже формально на счете не появлялось, но они, тем не менее, присвоили этот статус. После этого мы не стали больше регистрировать организацию, понимали, что так или иначе объявят «иноагентами», просто потому что очень хочется.
Накануне стало известно, что КПП будет ликвидирован. Вы, как бывший руководитель и основатель, считаете это верным шагом?
На мой взгляд, это единственно правильное решение в такой ситуации. Закон обязывает при сохранении организации каждое публичное выступление сопровождать плашкой «иноагента», а это просто вранье. Мы никогда не были ни чьими порученцами, а агент — это тот, кто действует по поручению. Зачем же мы будем врать сами про себя? Работать с этим статусом неправильно.
Правозащитная организация — это не «Газпром» или «Норильский Никель» с дорогим оборудованием, скважинами, лицензией и так далее. Мы просто объединение юристов, которые работают на следствии, в судах, каждый — в индивидуальном качестве. Это неформальная команда, которая и называлась «Комитет против пыток». Можно никакую новую организацию не создавать, но тем не менее продолжать существовать и делать ту же работу.
То есть правозащитники из Комитета в любом случае продолжат работу?
Безусловно, я в этом уверен.
«С РЕЖИМОМ НУЖНО БОРОТЬСЯ ИЗНУТРИ»
После январских разногласий с властями Чечни из-за дела Заремы Мусаевой Комитет продолжает работу в республике?
Мы будем продолжать работать в любом российском регионе до тех пор, пока к нам будут обращаться люди. Когда в Чечне не останется людей, которые рискнут к нам обратиться, тогда, наверное, все. К сожалению, это стало небезопасно, и за это там могут наказать.
Атаки на нас зависят от личной прихоти Рамзана Кадырова.
Там самая тяжелая ситуация из регионов РФ с правами человека?
Там просто есть своя специфика, сложнее работать, нет того, что называется правовым полем, абсолютная диктатура над человеком. Полицейские наплевательски относятся к закону, плохо работает Следственный комитет, когда речь заходит о преступлениях «кадыровцев». Это не только его приближенные, но и сотрудники нескольких батальонов, где служат до тысячи человек. Вся республика знает, что эти люди неприкосновенны, им ничего не будет, что бы они ни натворили.
Насколько сложнее работать в России правозащитникам после 24 февраля?
Даже до начала войны было заметно, что тучи сгущаются, и дело даже не в политических процессах. Для нас очень важная составляющая — это информация, ведь когда СК начинает откровенно нарушать закон, мы обращаемся не только в госорганы с жалобами, но и делаем публикации в СМИ. Это была очень важная составляющая, и в последнее время она работала все хуже, потому что оказывалось очень сильное давление на СМИ.
Особенно те, которые имели читателей разных убеждений и не были раньше зависимы от власти, перестали с нами сотрудничать и это случилось раньше 24 февраля. А после того, как и либеральные СМИ стали один за другим закрывать, от «Дождя» до «Новой Газеты», то это выбило у нас из рук очень важный инструмент — публичность.
С февраля вы официально не возглавляете «Комитет против пыток». Чем сейчас занимаетесь?
Я занимаюсь работой в ОНК Нижнего Новгорода, инспектируя места содержания людей, и принимаю участие в работе Совета по правам человека при президенте РФ, в котором состою.
Ваш коллега по СПЧ Иван Засурский в интервью нам говорил, что в Совете сейчас засилье людей, которые «пришли по линии АП сделать так, чтобы была правильная повестка». Реально ли улучшить ситуацию с правами граждан через СПЧ?
Как совет при президенте он не работает практически никак, но состоит из разных ячеек — постоянных комиссий, и все зависит от того, какой состав у них. У нас есть комиссия по пенитенциарной реформе, которую возглавлял умерший недавно Андрей Бабушкин, там еще состояли Ева Меркачева и Екатерина Винокурова (покинула Russia Today после вторжения России в Украину. — Ред.). У Андрея получалось договариваться со ФСИН, чтобы нам давали посещать проблемные учреждения. Но после него, боюсь, что нас просто никуда уже не пустят.
Есть еще Комиссия по политическим правам, которую возглавляет Николай Сванидзе. Там тоже большинство людей являются единомышленниками, и от ее имени иногда удается публиковать какие-то важные заявления (после начала войны комиссия призвала стороны к переговорам. — Ред.). Хотя часто бывает, что мы готовим важный документ, но Валерий Фадеев (председатель СПЧ, экс-ведущий Первого канала. — Ред.) отказывается его подписывать. Какая-то польза от совета есть, но это не инструмент влияния на президента и федеральных чиновников.
Этой зимой вы получали много угроз, но не уехали из России. Какая ситуация сейчас?
Да, кроме угроз у квартиры вешали разные плакаты и разрисовывали дверь. Сейчас я живу в другом месте, стал почти постоянным сельским жителем — либо в деревне, либо на даче.
Один из руководителей Антивоенного комитета Гарри Каспаров в конце мая заявил, что люди, оставшиеся в России после 24 февраля, несут долю ответственности за войну. Как отнеслись к этому заявлению?
Я видел это интервью, он не в первый раз говорит такие вещи. Я бы возразил с точностью до наоборот — человеку, который долго живет вне России, на фоне войны очень хочется упрекнуть и осудить всех, кто вообще здесь остался. Я понимаю это отношение и настроение, но с этой страной и государством тем не менее что-то нужно делать. Но что?
Победить этот режим военным путем нельзя, это ядерная держава, поэтому хотим мы этого или нет, нужно каким-то образом воздействовать на людей, на мозги, которые тут есть.
Надо их каким-то образом перевоспитывать, но это совершенно точно не получится у Каспарова, который давно в США. Это должен делать кто-то здесь, рискуя жизнью, свободой. Так что я остался в стране по принципиальным соображениям.
Беседовал Варужан Саргсян
«Вот Так» заблокировали в России, но мы продолжаем работать. Если наш сайт у вас не открывается, используйте VPN. А также подписывайтесь на наш телеграм – https://t.me/vottaktv