Местные считали: там, где неудобно жить, вырастают настоящие люди. Их еда была будничной и традиционной, одежда больше практичной и удобной, чем нарядной, почти этнической, посуды и мебели в домах имелся лишь необходимый минимум. Сложнее всего мне было отказаться от привычки принимать душ утром и вечером. Но намучившись с очагом и тазиками, я пошла по пути наименьшего сопротивления, два раза в день убегая к крошечному местному водопаду в трех километрах от поселка. Вода в нем была прозрачной, чистейшей, но такой холодной, что я чуть не схватила воспаление легких. Заметив мое покашливание, хозяйка попросила мальчика отвести московскую утку к горячим природным источникам. Именно с этого момента мое тело получило все, что ему требовалось. Вытащить из пузырящейся воды с температурой 38 градусов любительницу купаться могло только приглашение уйти в горы, где на покрытой снегом тропе меня бы снисходительно ждала «инь».
Наблюдая за моей необычной хозяйкой, я поняла, что чужой опыт был ей совершенно неинтересен. Жить с оглядкой на других она считала пустым делом. Но с каждым днем ее молчание, перемежающееся парой-тройкой слов, больше и больше открывало мне доселе неведомую мудрость востока. Я впервые в жизни встретилась с человеком, который говорил короткими «изречениями». Причем своими. А вкус мягкого молчания, словно приправой, усиливали улыбка, руки, наклон головы, задумчивость в глазах… И еще, она была притягательно спокойной. Я давно не встречалась с таким внутренним устроением. В моем мире, там, за горами, спокойствие было не в цене. Рулил эпатаж, о котором специалисты давно говорили как о банальной разновидности невроза.
Я наблюдала за тем, как она доила коз, сеяла пряные травы, готовила сыр, пекла лепешки и вдруг совсем неожиданно вспомнила диалог одного московского духовника с моей подружкой, которую я притащила к нему на духовную беседу:
- Батюшка, я вот все делаю, как мне велят. И правила читаю, и на службы хожу, и людей стараюсь любить. Но воз и ныне там. Ропщу, суечусь, сержусь…
- Ты, как дырявое ведро, - ответил он ей, нацедишь его до краев добрыми словами да делами, а пока несешь, в нем ничего не остается. Все через дырки вытекает.
- И что же мне делать?
- Замолчать.
- А надолго?
- До тех пор, пока не увидишь себя настоящую. Когда ты, наконец, себе не понравишься, вот с этого момента и начнется в твоей жизни хоть что-то ценное.
- Так ведь я и так себе не нравлюсь.
- Еще как нравишься! Если бы не нравилась, то спрашивала бы о другом.
Как все-таки иначе видят мир и людей те, кто выбрал путь духовной жизни. Они смотрят в сердце и видят в нем все наши перевертыши, самообманы, лукавство… Так умел видеть Ши Фу.
Со временем я узнала от этой теплой женщины, что означала триграмма Кунь. Это была Земля. А когда она назвала меня «уткой», то сказала, что есть и триграмма Кань. Это была вода, моя среда обитания по ее представлениям:
- Собирай свое сердце на влажной земле у источника, - сказала она. - Тогда твоя инь обретет наполненность.
Моя «инь»! Наконец-то! Но о каком источнике шла речь? Где он?
Когда движение достигает наполненности, оно мягко перетекает в покой. Когда покой достигает своего предела, он плавно перетекает в движение. Открыв для себя эту простую истину, я решила больше не торопить события и позволить «инь» самостоятельно отыскать нерадивую ученицу Ши Фу.
