Являются ли люди в больших современных обществах более или менее жестокими, чем наши предки? Согласно спорному новому исследованию, ответ — ни то, ни другое: у людей, которые в прошлом жили небольшими группами, не было большей склонности к насилию, чем у нас сегодня. Вывод, основанный на оценках военных потерь на протяжении всей истории, опровергает популярный аргумент о том, что люди со временем стали более миролюбивым видом благодаря достижениям в области технологий и управления. Но некоторые критики не убеждены.
В том числе и человек, недавно популяризировавший эту идею, психолог Стивен Пинкер из Гарвардского университета, который называет новые результаты «статистическим трюком». В своей книге 2011 года «Лучшие ангелы нашей природы: почему насилие снизилось» он утверждает, что появление таких институтов, как национальные государства с сильным центральным правительством, торговыми сетями и широкими коммуникациями, увеличило взаимозависимость и снизило смертность из-за насилия. Он привел данные, свидетельствующие о том, что сегодня в войнах погибает меньше людей по отношению к общей численности населения, чем среди небольших племен охотников-собирателей, скотоводов и садоводов — так человеческое общество было организовано на протяжении большей части своей истории.
Но команда под руководством антрополога Рахула Ока из Университета Нотр-Дам в Индиане задалась вопросом, существует ли математическое объяснение того, почему в наши дни пропорционально меньше людей погибает от насилия. Они рассудили, что по мере увеличения населения их армии не обязательно растут с той же скоростью. Например, в небольшой группе из 100 взрослых было бы вполне разумно иметь 25 воинов, говорит антрополог и соавтор исследования Марк Голитко из Нотр-Дама. Но при населении в 100 миллионов поддерживать и координировать армию в 25 миллионов солдат невозможно с точки зрения логистики, не говоря уже об эффективности такой армии. Исследователи называют это несоответствие эффектом масштабирования.
Ученые изучили пыльные фолианты и цифровые архивы, чтобы составить список из 295 обществ и 430 сражений, больших и малых, начиная с 2500 г. до н. э. до сегодняшнего дня. Они построили два набора данных: один сравнивает общую численность населения и размер боевой силы этого общества, а другой сравнивает размер армии и уровень потерь.
Например, в битве 1771 года между враждующими группировками новозеландского народа маори участвовало 60 воинов — около 1% от их общей численности. Когда в том конфликте погибло 10 человек, маори потеряли около одной десятой процента своего населения. Для сравнения, во время битвы при Геттисберге в Пенсильвании в 1863 году во время Гражданской войны в США сражалось около 150 000 солдат (менее 0,5% населения разделенной страны). Около 5745 человек погибли в этой битве, в результате чего погибла лишь ничтожная часть всего населения.
Зарисовывая эти сражения и сотни подобных им, Ока и его команда обнаружили, что чем больше население, тем меньше людей пропорционально сражалось и погибло в бою, сообщают исследователи на этой неделе в Proceedings of the National Academy of Sciences. Взятые вместе, результаты показывают, что по мере роста населения количество жертв насилия на душу населения уменьшается, независимо от управления, совместной торговли или технологий.
По словам Голитко, поскольку такие исследователи, как Пинкер, приписывают тенденцию к ненасилию таким институтам, как управление и торговля, а не простому масштабированию, они переоценивают склонность к насилию в небольших обществах. Газета выходит через месяц после того, как другая статья так же осуждала утверждения Пинкера о том, что современное общество менее жестоко, чем в прошлом.
Пинкер, однако, не убежден. Подгонка чисел к уравнению таким образом дает лишь узкий взгляд на один тип насилия — боевые потери — и не позволяет более широко исследовать насилие, включая массовые убийства мирных жителей, которые иногда следуют за сражениями или рейдами. «В большом обществе… не все мужчины — воины, и не все люди уязвимы для набегов и сражений, поэтому вы в большей безопасности от насилия», — говорит он в заявлении для журнала Science. «Результаты исследования не являются альтернативой такому объяснению, они вообще не являются объяснением».
Но такая критика упускает суть, говорит Ока. По его словам, исследователи никогда не пытались изучить мотивы насилия. Вместо этого они намеревались показать, что, используя масштабирование населения, исследователи могут поместить историческое и современное насилие в контекст. «Некоторые могут принять это за то, что наш вид всегда был жестоким, — говорит он. — Но с другой стороны, мы такие же миролюбивые, как всегда».
Насилие имеет значение. Он разрушает и укорачивает жизни, причиняет боль и страдания и часто является частью быстрых социальных изменений. Область насилия охватывает войну, терроризм, этнические «чистки», насилие в семье, насильственные преступления и преступления на почве ненависти. Это все чаще становится предметом публичных дебатов и вмешательства со стороны государств и других субъектов.
Насилие становится заметно важным для социологии как дисциплины, хотя часто оно рассредоточено и фрагментировано по специальным областям анализа. Социологи внесли большой вклад в интеллектуальное понимание насилия как социальных процессов и институтов; существует множество социологических теорий и точек зрения, которые обсуждаются и являются предметом активных критических дебатов на глобальном и национальном уровнях. В то время как насилие было темой классических социологических теоретиков, таких как Маркс и Энгельс (1967) и Вебер (1968), оно стало менее важным после Второй мировой войны (Malesevic, 2010). Однако она не исчезла, а, скорее, стала фрагментарной, локализованной в подобластях, часто считающихся специализированными, а не в ядре «теории».
Повышение видимости насилия в социологии бросает вызов базовым представлениям о социальных изменениях современности. Обнаружение новых форм насилия оспаривает несколько тезисов, предполагающих, что с современностью насилие снижается, в том числе тезисы Элиаса о процессе цивилизации; Фуко о переходе от государственной жестокости к дисциплине и секьюритизации; и Вебера о монополизации законного насилия современным государством. Переосмысление отношений между насилием и современностью в ответ на эти вызовы включает переосмысление концепции современности, с тем чтобы признать ее множественные и разнообразные формы.
В этих дебатах оспариваются определение и концептуализация насилия. Насилие часто считалось сводимым к другим категориям или содержащимся в них, особенно как инструмент других форм власти. При таком подходе насилие включается в категории и понятия, по-разному связанные с властью, государством, политикой, культурой или символами. В качестве альтернативы насилие анализировалось как особый феномен, как нередуцируемая форма власти, форма практики, набор социальных институтов со своим собственным ритмом, динамикой и практиками. Дискуссия по этим онтологическим вопросам относительно природы анализируемого объекта формирует структурирование поля и его место в академических дисциплинах.
Статьи делают более заметными формы насилия в сфере межличностного насилия и преступности; управление и сопротивление; и «новые» и старые войны. Как следствие, они бросают вызов общепринятым способам рассмотрения насилия в рамках социологии. В статьях представлены новые взгляды на отношение насилия к современности в его многочисленных разновидностях. Они определяют своеобразие насилия: насилие несводимо к биологии, политике, государству, экономике, символам или культуре; при этом демонстрируя взаимодействие с каждым из них. В статьях показаны важные и разнообразные взаимосвязи
Анализ насилия важен для социологии. Недавние достижения в этой области сделали насилие более заметным; продемонстрировала свою самобытность и несводимость к другим социальным силам; разрушил и пересмотрел, но не отказался от «традиционного» социологического тропа «современности»; и предложил перспективы развития взаимосвязанной области насилия в социологии.