Плохая зимовка
За время «зимних каникул» мы с женой смотались в Стерлитамак на Урал, где приобрели весь необходимый пчеловодный инвентарь: фляги, медогонки, вощину и по мелочам. Ведь там находился завод пчелоинвентаря. На базарах Стерлитамака я так и не увидел хвалёного уральского мёда. В Уфе на центральном рынке было мало пчеловодов. Те, с которыми я говорил, жаловались на ройливость среднерусской пчелы, неустойчивую погоду и слабые взятки. В общем, состояние пчеловодства на тот момент времени в Уральском регионе меня не впечатлил. Когда-то Михалыч приехал с Дальнего Востока именно сюда за сногсшибательными медами: малиново-кипрейными и липовыми. Здесь же он пробовал разводить башкирскую пчелу. Она не показала себя с положительной стороны. Такая редкостная злобливость башкирки просто не позволяла разводить её в целях промышленного использования.
А вот низовья Хопра для этих целей подошли как нельзя лучше.
К началу весеннего облёта мы подготовились во всеоружии. В конце февраля месяца я неусыпно бдел солнечный денёк, чтобы сотворить столь долгожданный облёт ста тридцати четырёх семей, составленных на зиму в летней кухне.
Мой курень был на отшибе, ближе к лесу. Вечером я жарко натапливал печь, готовил какие-нибудь овощи на ужин и засыпал, укрывшись лоскутным одеялом с книжкой в руках и с котом в ногах.
Утром я просыпался от оглушительной тишины. Ты один. То есть абсолютно один. Такое довольно странное ощущение. Есть тишина гробовая, есть мёртвая, есть пронзительная тишина – так тихо, что звенит в ушах, а эта тишина, я бы сказал, была кристальная. Она свежевала душу и опустошала мозги. Замедляла движения и приостанавливала дыхание. Она, казалось, только и ждала, когда я её нарушу ходом своих неугомонных мыслей. Но мне не хотелось её нарушать. Я лежал под одеялом и вслушивался в неё, и вслушивался…. Наконец в окно постучала синичка. Треснула ветка и шумно вспорхнула сойка. А вот и первые мысли: как там пчёлки. Я уже несколько раз «вслушивался» в летки ульев, пытаясь расслышать в них нетерпеливый гул, но что-то со слухом моим стало….
И вот он, солнечный погожий день. Нутро вскипело от предвкушения скорого свидания с моими кормилицами. Борис к этому времени устроился работать пчеловодом в Центр Народной Медицины к своему и моему другу Владимиру Лященко. Весной мы договорились, что часть пчёл я продам центру, потому что дальнейшее размножение было под вопросом – не было ульетары. Стали выносить ульи и расставлять их в боевом порядке. Но порядка не получилось. Каждый второй улей был мёртв. Настроение поехало вниз по кривой, на глазах наворачивались слёзы. Как же так, в чём ошибка?
Часть перезимовавших семей было опоношено, а часть превратилась в горстку копошащихся тараканов. Когда выставка закончилась, я насчитал в живых шестьдесят семей, но и они не внушали оптимизма. Перед крыльцом образовалась гора ульев с опоношенными сотами, в большинстве из которых был мёд.
На пасеке Бориса произошло то же самое. Отход больше половины.
А у Михалыча все в порядке. Пчёлка к пчёлке. Ну, как тут не вспомнишь людские байки про колдуна!
С тяжёлым сердцем я наладил в комнате медогонку и прямо около затопленной печки стал откачивать соты с закристаллизованным мёдом. Первая сверхранняя качка в новом сезоне. Безрадостная и безутешная. Что делать с откаченным мёдом? Куда девать откаченные рамки? Как их сохранить и нужно ли их сохранять? А вдруг это какая-нибудь новая болезнь и все соты у меня заразные? Ну, ничего, ведь у меня есть шестьдесят семей, разве это мало? Правда, наполеоновских планов громадьё придётся пересмотреть. Но ведь у Михалыча все пчёлы вышли! Значит, что-то я сделал не так. А может их просто траванули в моё отсутствие?
Если бы в тот год была ослепительная в своей погоде весна, как это было три года подряд, ничего бы плохого с моей пасекой не произошло, и она быстро набрала бы силу и увеличилась вдвое. Но природа как на заказ стала потакать тёмным силам. Установилась холодная облачная погода с пронизывающими ветрами. Пчёлам – кричи – нужна была пыльца для выращивания расплода. Она вылетала из ульев и…. не возвращалась, ослабленная плохой зимовкой. Каждый день погибало по одной семье. Я, чтобы выправить ситуацию, стал объединять слабые семьи – надежды на их рост не оправдались. Итого на пасеке оказалось сорок пять слабых семеек и несколько сотен пустых сотов.