Писатель Ефрем Домоседов в пятницу вечером вышел в ночную смену. Он удобно устроился за своим письменным столом, включил компьютер и налил большую чашку кофею. Именно так Домоседов называл этот напиток. Он слышал, что французский писатель Бальзак тоже пил много «кофею» и писал по ночам. Бальзака Ефрем не читал, но уважал в меру, хотя бы за то, что он был ему известен. Отхлебнув большой глоток из чашки, Домоседов подумал, что неплохо бы добавить туда коньяку. Однако, коньяк у него не водился, и потому Ефрем налил себе стакан портвейна. Итак, всё было готово для творчества. Выпив полстакана портвейна, Домоседов начал:
«Утром Степан проснулся с больной головой. Это было похмелье...».
Написав это, Домоседов тяжело вздохнул. Положение, в котором оказался его герой, было ему хорошо знакомо. Периодически и сам писатель просыпался в таком состоянии. Проблему надо было срочно решать, и Домоседов продолжил:
«Быстро одевшись и плюнув в свое отражение в зеркале, Степан сунул в карман пистолет и вышел на лестничную площадку. Запирать квартиру он не стал – красть там всё равно было нечего. Всё что можно Степан уже украл».
Домоседов радостно рассмеялся придуманной им шутке и решил было написать, что та квартира была вообще не Степана, но понял, что это не впишется в его замысел. Домоседов выпил ещё кофею, запил его портвейном и быстро написал следующее:
«На лестничной площадке Степан столкнулся с соседом Федосеем Вениаминовичем, с которым у него изначально были весьма непростые отношения.
- Опять вчера нажрался, мерзавец! - сказал ему сосед.
Степан ему ничего не ответил. Он просто дал соседу в морду, а затем ещё двинул ногой по упавшему телу, сел в лифт и поехал вниз. Выйдя из подъезда, он быстро зашагал через двор, но тут услышал крик откуда-то сверху:
- Эй, Степан, получай, мерзавец!
Степан обернулся и увидел стоявшего на балконе Федосея Вениаминовича с ружьём в руках. Ничем хорошим это не грозило – в прошлый раз сосед его едва не подстрелил. Степан резко рванул с места и побежал, петляя зигзагами. Сосед выстрелил и попал в автомобиль, который только что отъехал от соседнего подъезда. Стрелявший громко выругался, снова выстрелил, и снова попал в тот же автомобиль».
Написав это, Домоседов злорадно ухмыльнулся, представив новенькую «Тойоту» одного чиновника из соседнего подъезда. Именно в нее пылкое воображение писателя и направило пули из ружья Федосея Вениаминовича. Далее ситуация стремительно развивалась:
«Степан спрятался за кустом и, вытащив пистолет, приготовился открыть огонь по соседу, но тот скрылся в квартире. Тем не менее, Степан все равно выстрелил и разнёс цветочный горшок на балконе. Правда, не на балконе Федосея Вениаминовича, а двумя этажами ниже. А сам Федосей Вениаминович не заставил себя долго ждать, и снова появился вместе с ружьём. Видимо, он уходил в комнату, чтобы его перезарядить. Степан сразу же открыл огонь по соседу и услышал автоматные очереди неподалеку. Это владелец обстрелянного автомобиля покинул свое подпорченное дробью транспортное средство и стрелял по обидчику из автомата. Не прошло и десяти секунд, как ненавистный Степану сосед был изрешечен пулями, но всё-таки успел сделать один ответный выстрел – и какой! Он попал точно в бензобак, и машина автоматчика вспыхнула синим пламенем».
Поставив точку, довольный писатель Домоседов взял паузу. Всё вышло как нельзя лучше – и с соседом, образ которого был срисован с его собственного соседа по этажу, разделались, и машинку, бывшую предметом его зависти, спалили. Ефрем взял в руки чашку с остатками кофе, но сделал неловкое движение и облился.
- Вот блин! - выругался он. - А так все хорошо было. Ну, ничего, вы мне за это ответите! Я вам сейчас всем покажу.
Наскоро вытершись, он снова бросил пальцы на клавиатуру и стал переносить мысли на экран компьютера:
«Сменив обойму в пистолете, Степан смахнул пот со лба и подошёл к мужчине с автоматом, который со слезами на глазах наблюдал, как горел его автомобиль.
- Как же это он, гад, попал? - произнес Степан. - Вроде всегда косой был. Сколько раз в меня стрелял, только пару раз задело...
- А, так это он в тебя стрелял? - воскликнул автоматчик и как-то недобро посмотрел на Степана.
И тот вдруг подумал, что у него всего лишь одна обойма – каких-то семь выстрелов, что явно недостаточно, чтобы дойти до магазина, купить там опохмелиться и потом ещё вернуться обратно. А дома патронов больше нет. И денег на патроны нет, да и на опохмел тоже нет денег. Их Степан рассчитывал раздобыть по дороге с помощью пистолета. Но ведь автомат лучше пистолета, да и мужик с автоматом смотрит на него как-то не так. Ещё пристрелит чего доброго – и как же после этого идти в магазин?
Палец Степана практически сам по себе нажал на спуск, а промахнуться с двух метров было просто нереально. Степан взял автомат и внимательно осмотрел его – магазин был наполовину заполнен патронами, а к нему же был примотан скотчем и запасной. Степан пошарил в карманах убитого, забрал себе бумажник, ключи от догорающей машины и всякую ерунду в виде пачки жевательной резинки, зажигалки, финского ножа и пары гранат».
Закончив описание этой сцены, Домоседов допил портвейн и пошел варить еще кофе, на ходу обдумывая продолжение. И вот что он надумал:
«Завладев автоматом, Степан решил немедленно его испытать. Как раз на глаза ему попалась дворничиха в оранжевом жилете...».
Написав это, Домоседов представил их дворничиху тетю Дусю, которая не раз делала ему грубые замечания, а один раз даже пыталась ударить его метлой, когда он бросил мимо урны банку из-под пива. Ефрема тогда спасло то, что он вовремя увернулся от удара. Правда, при этом он поскользнулся, не удержал равновесие, поскольку был сильно нетрезв, и упал на эту самую урну. Ну что же, тетя Дуся, пришла пора рассчитаться и с тобой! «Хорошенько прицелившись в дворничиху, Степан выпустил короткую очередь и попал. Женщину отбросило метра на полтора, она грохнулась на пятую точку и громко запричитала:
- Ой, да что же это делается. Хулиганы-маньяки совсем проходу не дают, работать мешают!
Степан понял, что на ней был бронежилет, и так просто её не возьмешь. Да он и не собирался больше переводить на неё патроны, но дворничиха оказалась весьма сволочной теткой, и вместе с причитаниями выудила из своего мешка автомат, из которого открыла огонь по Степану, также продолжая сидеть посреди двора. Степан, испугавшись не на шутку, бросился под прикрытие деревьев, и уже оттуда стал отвечать одиночными выстрелами. Но попасть было невозможно, потому что стрелять приходилось почти не глядя.
И тут Степан вспомнил про гранаты. Дождавшись, пока у дворничихи закончатся патроны, и она станет менять магазин, Степан высунулся из своего укрытия и одну за другой кинул в неё обе гранаты. И обе удачно – после того, как прогремели взрывы и рассеялся дым, Степан увидел, что от дворничихи остались только оранжевая жилетка, бронежилет, мешок и сапоги».
Написав это, Домоседов едва не расплакался. Ему стало жалко дворничиху. И не так уж сильно провинилась перед ним бедная тетя Дуся, чтобы погибнуть таким зверским образом, пусть и на бумаге, а точнее – на экране компьютера. Ну, подумаешь, наорала она на него пару раз, ну замахнулась метлой, так что же её – сразу гранатами в клочья? «Эх, и кровожадный же я стал», - подумал Домоседов и в расстроенных чувствах стал пить портвейн прямо из бутылки. Но тут он вспомнил, что Лев Толстой писал и не такие ужасы, а ничего – считался великим писателем, хоть и из графьёв. Правда, Толстого Ефрем не читал, даже «Муму» и «Каштанку», но много про него слышал и потому очень уважал. Кстати, самого Ефрема однажды даже сравнили со Львом Толстым. Это когда на вопрос участкового, чем он занимается, Домоседов гордо ответил, что он писатель, то услышал: «Тоже мне, Лев Толстый нашелся!».
И как он позабыл про этого негодяя-участкового! Тот ведь постоянно придирался к Ефрему, отпускал ехидные шуточки, а один раз даже чуть не арестовал его, когда Домоседов, пытаясь прикурить сигарету, сжег лифт. Понятное дело, что он был немного пьяный, да и та канистра с бензином как-то некстати оказалась вместе с ним в лифте. Но зачем же сразу арестом грозиться? Тем более, когда человек только что пережил моральное потрясение, потеряв в пожаре почти новые (и пяти лет им ещё не было) туфли. Пришлось тогда дать участковому взятку – целых пятьсот рублей одной купюрой и еще семьдесят рублей мелочью. Это всё, что было тогда в карманах у Домоседова.
Эх, знал бы он, что так получится, пропил бы и эти пятьсот семьдесят рублей. И чёрт с ним с этим арестом. В России многие писатели сидели. Достоевского вообще вон к смертной казни приговаривали. А вот Достоевского Ефрем как раз читал – правда, только стихи. Что-то там типа: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, над седой равниной моря гордо реет буревестник...» и так далее. И вот Ефрем рьяно принялся за участкового:
«Сразу же после взрывов гранат, открылась дверь четвертого подъезда, и оттуда вышел участковый. Он недовольным взглядом посмотрел сначала на то, что осталось от дворничихи, затем заметил Степана, и взгляд его стал ещё более недовольным. Степан подумал, что ему конец. И оказался совершенно прав. Не сказав ни слова, участковый рухнул на землю возле подъезда и затих. Приглядевшись, Степан увидел, что из его спины торчал топор. Он сразу вспомнил, что известный на всю округу самогонщик дядя Матвей, как раз из четвёртого подъезда, обещал зарубить участкового топором, если тот ещё раз сунется к нему на квартиру. Дядя Матвей оказался человеком слова».