Есенины – Наседкин
Два крестьянских сына, два ровесника и друга, оба – замечательные поэты. Их часто видели вместе, они вместе выступали со своими стихами, вместе дебоширили. А потом вдруг взяли и породнились. Правда, один из друзей спустя всего несколько дней после свадьбы друга и сестры погиб. Впрочем, оба не избежали печальной участи умереть не своей смертью.
Василий Фёдорович Наседкин(1895-1938) – поэт.
Родился в деревне Веровка Уфимской губернии в многодетной крестьянской семье. Отец, Фёдор Наседкин — хороший плотник. Помимо Василия из детей в живых остались его сестры — Мария, Антонина, Прасковья.
Всю жизнь Василий Наседкин с любовью и нежностью воспевал родной башкирский пейзаж, окрестности родной Веровки, приютившейся на речке Сухайля, степные просторы Южного Урала.
Будут радовать вечно
Солнце, ветер и синь,
Камышовая речка
И лесная медынь.
И бессрочно красивы
Размечтавшийся стог,
Безымянные ивы
И равнинность дорог.
Льются зори, как реки!
С дальним ржаньем кобыл.
Видно, сердце навеки
Я в степи позабыл.
Дядя Василия по линии матери, фельдшер, посоветовал племяннику учиться и взялся ему материально помогать. В 1909 году Василий окончил сельское четырёхклассное училище, а затем по дядиному совету поступил в стерлитамакскую учительскую семинарию, в каникулы работая десятником на железной дороге, куда помог ему устроиться все тот же дядя.
После окончания семинарии в 1913 году продолжил было учебу в Екатеринбурге, затем в том же 1913-м он переехал в Москву и поступил на физико-математический факультет Московского университета. В 1914 году вступил в РСДРП(б), в том же году перешел в народный университет Шанявского, где и познакомился с Сергеем Есениным. В дальнейшем Наседкин испытывал сильнейшее влияние поэзии Есенина. Деньги на жизнь в Москве студент Василий зарабатывал репетиторством.
Из воспоминаний однокурсника Наседкина и Есенина Б. Сорокина: «За окном сыро, а у нас на столе кипит самовар, и мы втроём – Наседкин, я и Есенин – пьём чай… Отхлёбывая маленькими глотками чай, Есенин повернул голову к окну, настороженно слушает стихи Наседкина. Они певучи и солнечны, и кажется, что в комнату входит весёлый летний день.
— Хорошо, Василий, – говорит он. – Твои стихи близки мне, но у тебя степи, а у меня приокский край, мещёрская глухомань, берёзы и рябины. У вас в Башкирии и вётел-то, должно, нет?
А у нас без вётел не обходится ни одно село…».
В 1915 году Наседкин добровольцем пошел в армию, участвовал в Первой мировой войне, был контужен, попал в немецкий плен, откуда удалось бежать. Впоследствии фронтовые впечатления о встречах с немцами Наседкин образно выразит в эпическом рассказе «На верном пути: рассказ из немецкой жизни».
Затем учился в Алексеевском юнкерском училище, там же вел пропагандистскую работу. В 1917 году участвовал в Московском восстании на стороне большевиков. Руководил юнкерами, перешедшими на сторону революции, участвовал в захвате телеграфа, почты, телефонной станции, взятии Московского кремля совместно с красногвардейцами Телеграфно-прожекторского полка. Являлся членом революционного полкового комитета, членом Реввоенсовета, затем комиссаром полка.
В 1918 году, когда Наседкин лежал в госпитале больной тифом, Сергей Есенин регулярно приносил ему продукты и спас друга от голодной смерти.
Первые стихи опубликовал в 1919 г. в газете «Правда». В начале 1920-х годов печатался в Туркестане.
ТАМЕРЛАНОВЫ ВОРОТА
I
С орлом, шакалом, тенью имя,
Задумчивее караван.
Здесь, окруженный твердью синей,
На север рвался Тамерлан.
И горы каменною гранью
Небесный не замкнули свод
И расступились, по преданью,
У глинистых Санзарских вод.
К волне речной волна другая
В ущелье черное влилась.
Кто помнит: до какого края
До гикала орда в тот раз?
Веков минувших не воротишь,
И нужно ли?.. Уходят – пусть,
Лишь в Тамерлановых воротах
Течет раздумчивая грусть ...
II
Возвратился Тимур из Индии
С богатой добычей, слонами,
По забытым путям Искандера.
И зодчие с берегов Ганга,
Из Китая и Персии
Воздвигли в Шаршаузе** арку.
А город Шаршауз тихий,
А город Шаршауз древний
И весь в садах.
И над городом арка
Лучше десятка мечетей,
С которых под вечер гортанно
Тянется крик азанчи.
С Тамерлановой арки
Я видел Индию,
Немного Шираз
И словно соседа – Биби-Ханым***
В Самарканде.
III
Тише безветренного заката в пустыне,
Тише развалин, гробниц и храмов,
Тише самой пустыни
Ворота третьи.
(В эти ворота когда-то
Ушел Тамерлан навсегда из садов
Самарканда.)
И помню, как это было.
Направлялся Тимур на север
В далекий поход, а какой –
Пустыня и горы молчат,
И джидда никому не расскажет.
За глиняно-плоским Ташкентом
Догнал полководца гонец
С новым огнем в кувшине,
С жидким огнем, что привез
Из далекой неверной Европы.
Пьяно-смертельным напитком
Вышел подарок Тимуру.
Тут и открылись ему
Третьи ворота.
(* Тамерлановы ворота – ущелье в горах между Самаркандом и Ташкентом.
** Шаршаз – Шахризябс, город в северо-восточной Бухаре.
*** Биби-Ханым-медресе – мечеть жены Тамерлана, величайшее здание Средней Азии, ныне полуразвалившееся).
В 1920—1923 годах Наседкин участвовал в подавлении басмачества в Туркестане.
В 1921–1922 гг. он создал замечательный лирический цикл из 15 стихотворений «Согдиана. Стихи о Туркестане».
В 1921 году вышел из партии. Как писал член Международного есенинского общества «Радуница» М.Н. Мухаревский, причиной стал увиденный во время отпуска в родной деревне «необузданный грабёж крестьян при взимании продразвёрстки».
Осенью 1923 года Наседкин вернулся в Москву и, демобилизовавшись из армии, поступил в Брюсовский литературно-художественный институт, где учился более года. Одновременно работал внештатным редактором в журнале «Город и деревня», печатался в журналах.Природная лирика очарования миром русской деревни и ориентальные восточные мотивы, характерные для поэтов-новокрестьян, соединяются у Наседкина неразрывной нитью.
В феврале 1924 года, в редакции журнала «Красная новь», Наседкин вновь встретился с Есениным, который пригласил Василия к себе домой. Наседкин читал стихи Есенину и его сёстрам. Есенину особенно понравились «Гнедые стихи» своим напоминанием деревенского детства. Сергей особенно ценил Наседкина как знатока народных песен и прекрасного их исполнителя.
ГНЕДЫЕ СТИХИ
Написал мне отец недавно:
«Повидаться бы надо, сынок.
А у нас родился очень славный
В мясоед белоногий телок.
А Чубарка объягнилась двойней,
Вот и шёрстка тебе на чулки.
Поживаем, в час молвить, спокойно,
Как и прочие мужики.
А ещё поздравляем с поэтом.
Побасенщик, должно, в отца.
Пропиши, сколько платят за это,
Подённо аль по месяцам?
И если рукомесло не плоше,
Чем, скажем, сапожник аль портной,
То обязательно присылай на лошадь,
Чтоб обсемениться весной.
Да пора бы, ты наш хороший,
Посмотреть на патрет снохи.
А главное – лошадь, лошадь!
Как можно чаще пиши стихи».
Вам смешно вот, а мне – беда:
Лошадьми за стихи не платят.
Да и много ли могут дать,
Если брюки и те в заплатах.
Но не в этом несчастье, нет, –
В бедноте я не падаю духом, –
А мерещится в каждый след
Мне родная моя гнедуха.
И куда б ни пошёл – везде
Ржёт мне в уши моя куплянка,
И минуты нельзя просидеть –
То в телеге она, то в рыдванке.
И, конечно, стихи – никак.
Я к бумаге, она – за ржанье.
То зачешется вдруг о косяк.
Настоящее наказанье!
А теперь вот, когда написал,
Стало скучно: молчит гнедуха,
Словно всыпал ей мерку овса
Иль поднёс аржаную краюху.
Но в написанном ряде строк
Замечаю всё те же следы я:
Будто рифмы – копыта ног,
А стихи на подбор – гнедые.
Вот как описывает сам Наседкин свою вторую встречу с Есениным: «Как-то в конце лета я встретился в «Красной Нови» с одним из своих знакомых, и по давней привычке запели народные песни. Во время пения в редакцию вошел Есенин. Пели с полчаса, выбирая наиболее интересные и многим совсем не известные старинные песни. Имея слушателем такого любителя песен, как Есенин, мы старались вовсю. Есенин слушал с большим вниманием. Последняя песня «День тоскую, ночь горюю» ему понравилась больше первых, а слова:
В небе чисто, в небе ясно,
В небе звёздочки горят.
Ты гори, моё колечко,
Моё золотое…
вызвали улыбку восхищения».
В 1924 г. дружеские связи Наседкина с Есениным укрепились. Екатерина Есенина вспоминала: «Меня не удивило новое лицо за обедом, но удивило другое: этот поэт, товарищ Сергея по университету Шанявского и ровесник его, явно стеснялся Есенина, когда читал ему свои стихи… Встреча с Наседкиным очень обрадовала Есенина…»
В 1923-1928 годах Наседкин состоял в литературной группе «Перевал», сплотившаяся вокруг журнала «Красная новь» во главе с редактором журнала Александром Воронским. В группу, в частности, входили такие, ставшие впоследствии знаменитыми поэты, как Михаил Светлов, Эдуард Багрицкий, Дмитрий Кедрин, а также Михаил Пришвин и др.
На заседания литературной группы в 1924 году иногда приходил Есенин послушать стихи своего друга.
Небо – сизое, осеннее,
Машет северным дождем,
И тоскливое смирение,
И поклоны под окном.
За плетневою околицей
Слышен рощи тихий стон,
И печалится, и молится
Опадающим листом.
Скоро, скоро затуманится
По-иному сторона,
И земля – родная странница
Будет в снег обелена.
А пока дожди осенние,
Мятый лист, и тихий дом,
И тоскливое смирение,
и поклоны под окном.
А сам Есенин выступил там в феврале 1925 года, после возвращения с Кавказа. Переваловцам же Есенин впервые прочитал недавно написанную поэму «Анна Снегина» и цикл стихов «Персидские мотивы». В свою очередь, Наседкин посещал кафе «Стойло Пегаса», где Есенин читал свои стихи.
В марте 1925 года Есенин и Наседкин планировали открыть новый журнал «Поляне».
В 1924—1933 годах Наседкин печатался почти во всех советских журналах и альманахах: «Новый мир», «Круг», «Красная новь», «Наши дни», «Рабочий журнал», «Перевал», «Красная нива», «Прожектор». При жизни поэта издано три сборника стихов («Тёплый говор», «Ветер с поля», «Стихи. 1922—1932») и воспоминания «Последний год Есенина» (1927).
Василий Наседкин одним из первых, не в пример многочисленным, часто мнимым, друзьям поэта понял истинное значение поэзии Есенина. В книге «Последний год Есенина» он писал: «С той поры, как я приобрел тонкую тетрадочную книжку стихов «Исповедь хулигана», я полюбил Есенина как величайшего лирика наших дней. Новая встреча с ним после годичной разлуки мне показалась счастьем. Но почти этого же я испугался. Мне тогда часто думалось, что рядом с Есениным все поэты «крестьянствующего» толка, значит, и я, не имели никакого права на литературное существование».
В 1931 году в Москве увидел свет второй лирический сборник стихов Василия Наседкина «Ветер с поля», куда вошло 51 стихотворение поэта. Критик М. Беккер, откликнувшийся на этот сборник отрицательной рецензией в «Литературной газете», писал: «Собственно никакого ветра нет. Кругом тишина. Ни шелохнёт, ни прогремит. Спокойно и вяло течет река жизни в размытых временем берегах… Пейзанство, квиетизм, эстетство, пантеизм – таковы идеологически-скверные запахи, принесенные “ветром с поля” Наседкина… Вывод ясен: единоличный “ветер” Наседкина дует против встречного ветра колхозных полей».
У Наседкина, как и у Есенина, было удивительное ощущение природы:
Иду, пьянея от травы,
А сверху, чуть вдали,
На тонких струнах синевы
Играют журавли.
Наверно, было б так в раю
Среди блаженных ив.
И луг врастает в грудь мою,
Всего озеленив.
И я лежу в траве травой,
Чуть слыша, как вдали,
Сливаясь с песней ветровой,
Курлычут журавли,
В конце 1920-х годов Наседкин стал ярым противником коллективизации. В 1923 году он написал стихотворение «БУРАН»:
Нет ни огня, ни темной хаты.
Такая глушь, такая мгла,
Что надо бить в колокола,
Чтоб вывесть путника на свет,
Но даже колокола нет.
Но и город его не особо привлекал. Он для поэта – нечто ужасное, непонятное, странное.
Город, город!
Странное лицо
У тебя по вечерам
Доныне.
Точно скалы,
Точно близнецом
Ты встаешь громадой из пустыни,
И звенит от тысяч бубенцов
Воздух
То оранжевый,
То синий...
---------------
Не уйти,
Не повернуть назад
К тихим речкам,
К темным косогорам,
Где одни мужицкие глаза
Верят тайнам синего простора,
И не там ли
Дымные воза
Облаков
Тоскуют без призора?
---------------
(Мне теперь о том не рассказать –
Слушаю – как вырастает город).
---------------
Город-пристань,
Вот и корабли,
Переулки,
Улицы
Качая...
У бортов без устали бурлит
Не толпа ль матросов удалая,
Чтоб на завтра
Снова
Плыть и плыть
К берегам неведомого края.
С 1930 года член Всесоюзной организации пролетарско-колхозных писателей. И вскоре занялся литературным редактированием в журнале «Колхозник», в котором возглавлял отдел поэзии.
12 МАРТА 17-го ГОДА
Был фабрикант, его снаряды...
А за снаряды – чашей дом.
И был, как чучело, наряден
Благословляющий перстом.
Ни смертный бред, ни ужас бойни,
Ни в клочья рваные тела
Не волновали их – спокойно
Творящих черные дела.
Страна нищала. Плач и скрежет
Неслись по селам, городам.
О, как всю муку передам! –
Смех юношей звенел все реже,
Задумчивых не по летам.
Но вот за темной непогодой
Каймой оранжевой заря,
Февраль семнадцатого года
И низвержение царя.
Казалось, – рухнул без возврата
Мир крови, голода, свинца,
Увидит брат родного брата
И расцелует сын отца.
Но был солдат тогда наивен,
Но был рабочий одинок,
И снова грянул медный ливень,
И в горло врезался клинок.
Сраженный пулею не встанет...
Рабам не лучше у станков.
И зрело новое восстанье
Заводов, деревень, штыков...
Первый тревожный звонок для Наседкина прозвенел в 1930 году, когда его вызвали на Лубянку: ОГПУ вдруг заинтересовалось, почему он, большевик с 1915 года, активный участник Октябрьской революции в Москве, помощник командира батальона при ликвидации мамонтовского прорыва, участник борьбы с басмачами в Туркестане, покинул партию в августе 1921-го. «Из-за несогласия с её политикой на селе и в литературе»,– по простоте душевной признался Наседкин: «Несмотря на решение партии покончить с перегибами в коллективизации сельского хозяйства, эти перегибы существуют. Ее надо проводить более осторожно. Ликвидацию кулачества, как класса, одобряю, но без ошибок раскулачивания середняков. Не согласен с политикой партии в области литературы: она толкает целый ряд попутчиков к халтуре и приспособленчеству».
Впрочем, никаких карательных санкций в его отношении тогда не последовало. До массовых репрессий было еще далеко.
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку!