Итак, зная место, где Иешуа часто собирался с учениками, Иуда отправился туда с отрядом воинов и служителей от первосвященников и фарисеев. Они двинулись, взяв с собой фонари, светильники и – оружие.
Иуда приближался к Учителю, а с ним – множество народа, с мечами и кольями, правда, как сообщает Матфей, «от первосвященников и старейшин народных». Были там и воины с тысяченачальником.[1]
Но мы акцентируем внимание на том, что не первосвященники и старейшины, не слуги их и не стража, а именно народ пришёл за Учителем, чтобы предать его в руки властей, пусть и с участием как минимум, одного слуги. Об этом, собственно, и говорил ранее Иешуа:
– Мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят его на смерть.[2]
Наличие римской когорты под командованием офицера (трибуна) говорит о том, что арест Иешуа был согласован с Пилатом.
Иуда сказал:
– Кого я поцелую, тот и есть, возьмите его.
Иешуа вышел им навстречу и спросил:
– Кого ищете?
Подойдя, Иуда сказал:
– Радуйся, Равви!
И поцеловал его. Иешуа спросил у него:
– Друг, для чего ты пришёл?
Но в это время к нему подошли и схватили его. Один из учеников вытащил меч и ударив раба первосвященника, отсёк ему ухо (Иоанн уточняет: имя раба – Малх). Но Учитель сказал:
– Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут; или думаешь, что я не могу теперь умолить Отца моего, и Он представит мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть?
Как с этим согласуется приведенный выше от Луки эпизод с повелением Учителя приготовить мечи – тайна сия велика… могла бы быть, если бы мы не разобрались уже, что к этому времени наступил момент истины: иудеи не стали каяться, и над ними должен свершиться суд. Иешуа будет казнён, и это станет обоснованием для разгрома Иудеи. Выбор сделан, далее следует техническая реализация принятого уже решения.
А. Мень, со ссылкой на славянскую версию «Войны» Иисуса Флавия, пишет, что при аресте Иешуа погибло множество народа. В Евангелиях сказано, что ученики его скрылись, а сам он дал себя увести.
Затем он обратился к народу:
– Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять меня; каждый день с вами сидел я, уча в храме, и вы не брали меня.
Ученики после этого бросили его и убежали. А его повели к первосвященнику Каиафе, у которого собрались старейшины и книжники.
Однако Иоанн уточняет: сначала его повели к Анне, тестю Каиафы.
Из учеников только Пётр последовал за ним, правда, издали, и дойдя до двора первосвященника, зашёл внутрь и сел со служителями, «чтобы видеть конец».
Марк сообщает ещё об одном сопровождающем: «Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них». Некоторые считают, что в «другом ученике» Марк указал на себя, хотя этот эпизод указан в книге пророка Амоса, откуда евангелист мог банально списать: «И самый отважный из храбрых убежит нагой в тот день».[3]
Более того, перечитав текст, в который вкраплены три фразы о юноше, мы с удивлением обнаружим, что, если их убрать, то не образуется никакого пробела в повествовании, и рассказ остаётся связным и последовательным.
Иоанн пишет, что «другой ученик» уже был знаком первосвященнику, и что он вошёл с Иисусом в первосвященнический двор, в то время как Пётр остался снаружи за дверями. Тогда «другой ученик» воспользовался своим знакомством с первосвященником и выйдя, переговорил с придверницей, которая впустила Петра внутрь.
Но тут к нему подошла служанка и сказала:
– И ты был с Иисусом Галилеянином!
Но Пётр отрёкся перед всеми, сказав:
– Не знаю, что ты говоришь.
Между тем рабы и служители развели огонь, так как было холодно.
Пётр в числе других подошёл к огню, чтобы согреться.
Теперь зададим вопрос: был ли законным арест Иешуа с юридической точки зрения? Если со стороны обвиняемого не следовало опасаться сопротивления или бегства, то взятию под стражу по еврейскому закону должно было предшествовать следствие. Как видно, намерения бежать у него не было, но сопротивления можно было ожидать.
После ареста последовал ночной допрос. На допросе присутствовал Анна, самый влиятельный член синедриона, членами которого были не менее пяти его сыновей, из которых одни уже были в звании первосвященника, другим это ещё предстояло в будущем. В рассматриваемый период должность первосвященника исполнял зять Анны Каиафа, но Анна, уступив формально, продолжал оказывать влияние на совет.
Предварительный допрос был совершенно незаконным с точки зрения еврейского права: допрос должен был быть публичным, а основу разбирательства должны были составлять обвинения не менее двух или трёх свидетелей – пока они публично не дали показания против какого-либо человека, тот считался перед лицом закона не только невиновным, но и необвиняемым. С этой точки зрения понятны ответы Иешуа.
Первосвященник спросил его об учениках и о его учении. Он ответил:
– Я говорил явно миру; я всегда учил в синагоге и в храме, где всегда иудеи сходятся, и тайно не говорил ничего. Что спрашиваешь меня? Спроси слышавших, что я говорил им; вот, они знают, что я говорил.
Как видно, Иешуа напоминает несправедливому судье о его долге и заявляет о своих правах. Услышав такие слова, один из служителей, близко к нему стоявший, ударил его по щеке, воскликнув:
– Так отвечаешь ты первосвященнику?
Иешуа ответил:
– Если я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьёшь меня?
Здесь опять Иешуа защищает свои юридические права, вторично выражая протест против незаконного ночного допроса, против ведения следствия без предъявления обвинения со стороны свидетелей, без положенной по закону публичности.
После отказа обвиняемого от участия в незаконном ночном следствии Анна был вынужден послать его, как есть связанного, к Каиафе.
Тем временем Пётр грелся у огня. Тут его увидела другая служанка, она подошла и сказала, что этот тоже был с Иисусом Назореем:
– Точно и ты из них, ибо и речь твоя обличает тебя.
Эта реплика, между прочим, показывает, что Учителя окружали не иудеи, а галилеяне.
– Нет! – отказался Пётр.
Испугавшись, он стал выходить за ворота и здесь один из рабов первосвященника, родственник того, которому Пётр отсёк ухо, спросил его:
– Не я ли видел тебя с ним в саду?
Но Пётр стал клясться и божиться, что действительно не знает этого человека.
И вдруг запел петух.
Как раз в это время выводили Иешуа, который обернулся, взглянул на Петра и тот вспомнил, что Учитель говорил ему, и уходя со двора, горько заплакал.
Иешуа привели к Каиафе.
Первосвященники, старейшины и весь синедрион искали лжесвидетельства против Иешуа, чтобы предать его смерти, но хотя приходило много лжесвидетелей, их свидетельства были недостаточны.
Между прочим, только после появления свидетелей по еврейским законам начался настоящий формальный суд.
Однако, хотя ночное заседание суда по этим же законам было незаконным, – приношу свои извинения за каламбур, – но даже и с наступлением утра пятницы заседание суда не перестало нарушать закон, так как накануне субботы, которая к тому же была великим днём, подобное заседание суда было запрещено. Оно могло быть законным лишь в том случае, если бы проводилось для произнесения оправдательного приговора, в противном случае суд должен был быть отложен. По факту мы имеем, что обвиняемый, взятый под стражу по наступлении ночи, был на рассвете поставлен на суд, не имея возможности представить свидетелей в свою защиту.
Следствие продолжалось и вот пришли ещё два лжесвидетеля, которые сказали:
– Он говорил: могу разрушить храм Божий и в три дня создать его.
Однако этого свидетельства также было недостаточно. Между прочим, в еврейском уголовном судопроизводстве малейшее разногласие в свидетельских показаниях признавалось уничтожающим их силу. Простая разность в словах могла стать основанием для того, чтобы опровергнуть показания свидетелей.
И тут в самый раз задаться вопросом: так за какое преступление судят Иисуса? В силу какого обвинения он предстал перед синедрионом? По еврейскому судопроизводству, пока говорят свидетели, арестованный едва ли признавался даже подсудимым. Когда свидетели закончат свою речь, когда свидетельства двух из них окажутся согласными между собой – только после этого показания получали силу законного обвинения. Но пока показания свидетелей были недостаточны, еврейский закон однозначно требовал тотчас же обвиняемого освободить. А если бы показания свидетелей против Иисуса были бы найдены достаточными, то в этом случае следующий шаг суда должен был заключаться в том, чтобы пригласить свидетелей защиты.
Однако в ночное время это делать было неудобно, и поэтому пришлось бы приостановить суд, чего первосвященники явно старались избежать.
Первосвященник встал и сказал Иисусу:
– Что же ничего не отвечаешь? Что они против тебя свидетельствуют?
Но Иисус не отвечал: допрос был незаконный.
Тогда первосвященник сказал:
– Заклинаю тебя Богом живым, скажи нам, ты ли Христос, Сын Благословенного?
Наконец Иисус ответил
– Ты сказал; даже сказываю вам: отныне узрите сына человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных.
И вот тогда первосвященник разодрал свои одежды и воскликнул:
– Он богохульствует! На что ещё нам свидетелей? Вот, теперь вы слышали богохульство его! Как вам кажется?
Еврейский закон, однако, не осуждает на смерть на основании собственного признания обвиняемого, исходя из того положения, что никто не может повредить себе тем, что он говорит на суде. Поэтому вышеприведенный вопрос первосвященника был крайним нарушением форм правосудия. Подробнее с этим вопросом можно ознакомиться в книге А. П. Лопухина «Суд над Иисусом Христом, рассматриваемый с юридической точки зрения».
Члены синедриона поддержали первосвященника и приговорили:
– Повинен смерти.
Назвать Мессию Сыном Божьим вполне допускалось, но первосвященнику этих слов было достаточно, чтобы обвинить Иисуса.
Однако ни один из лжемессий той эпохи не предавался иудейскому суду. Из Евангелия следует, что Иисусу в преступление было вменено не просто провозглашение себя Мессией, но утверждение, что он – Сын Божий. Этот титул иудеи могли толковать двояко: как царский и как указывающий на сверхчеловеческую природу Мессии. Первое толкование не могло считаться преступным, однако в глазах Синедриона лжеучитель не мог претендовать на роль Мессии.
Второе толкование можно было легко изобразить религиозным преступлением, и хотя в иудейском праве подобных прецедентов не было, Каиафа построил всё своё обвинение на словах Иисуса, признавшего себя Сыном Божьим.
Таким образом, приговор саддукеев был подведён под параграф о святотатстве. Виновного полагалось побить камнями, но архиерейский Совет не имел права казнить кого бы то ни было.
В результате суд над Иисусом начался, продолжался и видимо, закончился, в течение почти одной ночи; свидетели против обвиняемого были подысканы судьями, но свидетельские показания не могли быть приняты даже этими судьями; суд начался перекрёстными допросами, которых еврейский суд не разрешал, а закончился требованием собственного сознания, прямо запрещённого еврейскими же законами. Это не говоря уже о том, что приговор был вынесен до начала суда, признавая богохульством заявление права на звание Мессии. Такой суд не имел не только законности по своей сути, но не был законным и по форме.
Над Иисусом стали издеваться: плевали в лицо, били по щекам и спрашивали:
– Христос, кто ударил тебя?
Евангелисты сообщают об издевательствах и истязаниях, которым был подвергнут Иисус, различно, но во всех евангельских рассказах говорится о насмешках, избиении, пощёчинах и оплевании, – по той причине, что всё это было предсказано Исаией: «Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания».[4]
Тем временем наступило утро, а первосвященники и старейшины народа продолжали совещаться о том, как предать Иисуса смерти. Наконец его связали и повели к Понтию Пилату.
Увидев, что Учитель осуждён, Иуда раскаялся в своём предательстве и возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, сказав при этом:
– Согрешил я, предав кровь невинную.
– Что нам до того? Смотри сам. – был дан ему ответ.
Иуда прямо в храме бросил сребреники, ушёл и удавился.
Первосвященники же подобрали деньги и решив, что не следует ложить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови, стали совещаться и купили на эти деньги у горшечника землю для погребения странников. С тех пор и «до сего дня» эта земля называлась «земля крови».
Наступило утро. Поэтому, чтобы не оскверниться, сопровождавшие Иисуса не вошли в преторию, иначе они не смогли бы потом есть пасху.
Претория, эта временная резиденция Понтия Пилата, представляла собой крепость с толстыми стенами, внутри оборудованную, впрочем, с роскошью, подобающей царскому дворцу. Просторные галереи, покои, богато обставленные залы для приёмов, дорогая утварь и украшения – всё это досталось в пользование прокуратору от Ирода Великого, чей дворец занимал Пилат, когда необходимость понуждала его покидать Кесарию.
Пилат был вынужден сам выйти на открытый помост, с которого он обычно обращался к народу.
– В чём вы обвиняете этого человека? – спросил он.
Пилат имел право переисследовать дело и не только утвердить, но и отменить уже вынесенный синедрионом приговор.
И услышал в ответ:
– Если бы он не был злодей, мы не предали бы его тебе.
Такое наглое уклонение от прямого вопроса не могло расположить прокуратора в пользу священников, и Пилат ставит дело на законную почву:
– Возьмите его вы, и по закону вашему судите его.
Иудеи возразили:
– Нам не позволено предавать смерти никого.
Таким образом, уклонения иудеев привели к тому, что вместо простого утверждения приговора синедриона Пилат взял на себя ответственность в расследовании дела, и первосвященникам пришлось предъявить обвинение: он развращает народ и запрещает давать подать кесарю, называя себя Христом царём (Лука). Как видно, опасаясь отмены приговора прокуратором, они изменили обвинение, так как наличие лишь одной религиозной составляющей могло повлиять на решение Пилата. Поэтому первосвященники пошли на прямую ложь, добавив пункт о запрещении уплаты подати кесарю.
Пилат спросил Иисуса:
– Не слышишь, сколько свидетельствуют против тебя?
Но Иисус продолжал хранить молчание. Правитель сильно удивился. Он не хотел казнить Иисуса, так как знал, что его предали из зависти.
Когда же правитель сидел на своём судейском месте, к нему приблизился посланный от жены его и передал от неё послание: «не делай ничего праведнику тому, потому что я ныне во сне много пострадала за него».
Первосвященники и старейшины тотчас принялись обвинять его, но он не отвечал. Они настаивали, говоря, что он возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи.
Пилат спросил:
– Разве он галилеянин?
Ему сказали, что Иисус из области Ирода. Тогда прокуратор послал его к Ироду, который в эти дни также находился в Иерусалиме.
Увидев Иисуса, Ирод обрадовался, так как был наслышан о нём и надеялся увидеть какое-нибудь чудо. Он стал задавать Иисусу вопросы, но тот не отвечал. А первосвященники и книжники и здесь продолжали усиленно его обвинять. Но Ирод со своими воинами, уничижив его и насмеявшись над ним, одел его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату. И сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою, ибо прежде были во вражде друг с другом.[5]
И вновь Иисус стоял перед Понтием Пилатом. Выйдя к нему, прокуратор вернулся обратно в преторию и позвав Иисуса, спросил его:
– Ты – царь Иудейский?
Иисус промолвил:
– От себя ли ты говоришь это или другие сказали тебе обо мне?
Этот вопрос мог означать следующее: если ты говоришь это от себя, с точки зрения того, как римлянин смотрит на понятие «царь», то я – не царь. Но если это тебе говорили другие, то есть еврейские священники, имея ввиду слова их пророков в смысле их чаяний обещанной Законом будущности – то это требует разъяснений.
Пилат удивился:
– Разве я иудей? Твой народ и первосвященники предали тебя мне – что ты сделал?
Таким образом, Пилат искусно обратил требование объяснения на самого обвиняемого.
Иисус ответил:
– Царство моё не от мира сего; если бы от мира сего было Царство моё, то служители мои подвизались бы за меня, чтобы я не был предан иудеям; но ныне царство моё не отсюда.
Небесное царство не могло быть угрозой императору, следовательно по римским законам Иисус не виновен в политическом преступлении против Римской империи, – понял прокуратор.
– Итак, ты – царь?
– Ты говоришь, что я царь. – ответил Иисус. – Я на то родился и на то пришёл в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа моего.
Иисус, молчавший перед лицом синедриона, стал откровенно говорить с язычником.
– Что есть истина? – спросил прокуратор.
Созвав первосвященников и начальников, Пилат сказал:
– Вы привели ко мне человека сего, как развращающего народ; и вот, я при вас исследовал и не нашёл человека сего виновным ни в чём том, в чём вы обвиняете его. И Ирод также, ибо я посылал его к нему; и ничего не найдено в нём достойного смерти; итак, наказав его, отпущу.
Мы видим, таким образом, что, выслушав обвинение, Пилат задавал Иисусу лишь один вопрос, является ли он царём Иудейским, а получив утвердительный ответ, заявил, что не находит в нём никакой вины!
Прокуратор решил воспользоваться местным обычаем отпускать на праздник Пасхи того узника, которого пожелает народ. В это время в заключении содержался Варрава, совершивший убийство во время мятежа.
Вновь он вышел к иудеям и сказал им:
– Я никакой вины не нахожу в нём. Есть же у вас обычай, чтобы я одного отпускал вам на Пасху; хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Кого хотите, чтобы я отпустил вам: Варавву, или Иисуса, называемого Христом?
Однако его расчёт не оправдался, так как старейшины и первосвященники возбудили народ кричать против Иисуса, а отпустить Варраву.
И народ закричал:
– Не его, но Варавву!
А ведь Варавва был разбойник…
Пилат не смог избавить Иисуса таким способом от смерти, и тогда он решил использовать другой путь. он приказал взять Иисуса и бить его.
Солдаты забрали Иисуса в преторию, там собрался весь полк, Иисуса раздели и надели на него багряницу. Ему сплели венок из терна и положили на голову, а в правую руку дали трость и становясь перед ним на колени, насмехались, говоря:
– Радуйся, царь Иудейский!
Солдаты плевали на него и забрав трость, били ею по голове. Здесь мы отметим, что в распоряжении Пилата, как прокуратора, имелись только наёмные войска.[6] Это были в основном греки, самаряне и сирийцы, ненавидевшие иудеев.
Пилат снова вышел к народу и сказал:
– Вот, я вывожу его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в нём никакой вины.
Тут вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. Понтий обратился к толпе:
– Се, человек!
Священники и служители закричали:
– Распни, распни его!
– Возьмите его вы, и распните; ибо я не нахожу в нём вины. – ответил прокуратор.
Иудеи отвечали:
– Мы имеем закон, и по закону нашему он должен умереть, потому что сделал себя сыном Божиим.
Пилат снова зашёл в преторию и спросил Иисуса:
– Откуда ты?
Но Иисус хранил молчание.
– Мне ли не отвечаешь? Не знаешь ли, что я имею власть распять тебя и власть имею отпустить тебя?
Тогда Иисус сказал:
– Ты не имел бы надо мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше; посему более греха на том, кто предал меня тебе.
После такого ответа, показывающего, что власть Пилата в противоположность Иисусу от мира сего, прокуратор, как пишет Иоанн, искал способ отпустить его.
Но иудеи кричали:
– Если отпустишь его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царём, противник кесарю.
Услышав такие слова, Пилат испугался. «Он боялся, что посольство раскроет в Риме все его преступления, его продажность и хищничество, разорение целых фамилий, все низости, виновником которых он был, казнив множество людей, не подвергнутых даже никакому суду, и другие ужасы, переходившие всякие пределы».[7]
Прокуратор вывел Иисуса, сел на судилище, которое называлось Лифостротон – по-еврейски Гаввафа, что означает «Каменный помост».
Затем прокуратор сказал иудеям:
– Се, царь ваш!
– Возьми, возьми, распни его! – кричала толпа.
– Царя ли вашего распну?
– Нет у нас царя, кроме кесаря! – отвечали первосвященники.
Пилат снова задал свой вопрос – и получил тот же ответ. Тогда он спросил:
– Что же я сделаю Иисусу, называемому Христом?
– Да будет распят! – кричала толпа.
– Какое же зло сделал он? – спрашивал Понтий Пилат, но в ответ раздавалось лишь одно, усиливаясь:
– Распни его!
Крики становились всё сильнее и видя, что ничего не помогает, что смятение всё больше усиливается, Понтий Пилат приказал принести воды и прямо перед народом умыл руки, после чего сказал:
– Невиновен я в крови праведника сего; смотрите вы.
Этот жест означал, что прокуратор действует не по закону, а в угоду просьбам.
– Кровь его на нас и на детях наших! – ревела обезумевшая толпа, давая понять, что эта казнь совершается по их настоянию.
И тогда Пилат велел отпустить Варраву, а Иисуса предать распятию.
---------------------------
[1] От Иоанна, глава 18.
[2] От Матфея, глава 20.
[3] Амос, 2:16.
[4] Исаия, глава 50.
[5] От Луки, глава 23.
[6] Ренан, гл. 24.
[7] А. Мень, Сын Человеческий, с. 434.