В наушниках – такой шум, что мы не слышим молчания. Голова у нас набита, сердце – пустое. Если бы мы, как экзистенциалисты, осмелились вслушаться в тишину, мы бы испугались не меньше их. Древние слышали музыку сфер; мы слышим то, что Паскаль назвал «вечным молчаньем бесконечных пространств» и признался, что оно «исполняет ужасом». Но молчание слушать надо, это нужнее всего. Кьеркегор сказал: «Если бы я мог прописать лекарство от нынешних недугов, я бы выбрал молчание. Ведь даже если бы слово Божье было бы проповедано, никто бы его не услышал, слишком много шума. Итак, творите молчание».
В наушниках – такой шум, что мы не слышим молчания. Голова у нас набита, сердце – пустое. Если бы мы, как экзистенциалисты, осмелились вслушаться в тишину, мы бы испугались не меньше их. Древние слышали музыку сфер; мы слышим то, что Паскаль назвал «вечным молчаньем бесконечных пространств» и признался, что оно «исполняет ужасом». Но молчание слушать надо, это нужнее всего. Кьеркегор сказал: «Если бы я мог прописать лекарство от нынешних недугов, я бы выбрал молчание. Ведь даже если бы слово Божье было бы проповедано, никто бы его не услышал, слишком много шума. Итак, творите молчание».