Наутро, весь продрогший, бродяга втиснулся в ещё не просохшее тряпьё, нехотя дожевал остатки ужина и продолжил свой путь. Дождя не было, но серое небо не пропускало солнечных лучей. Довольно скоро странник наткнулся на подобие поселения, состоящее из десятка покосившихся чумазых хибар, собранных из всякого подножного хлама. Не меняя походки, он повернул к первой хижине и постучал в фанерную дверь. Минуту никто не открывал, и путник постучал сильнее. Ещё через минуту дверь распахнулась, и перед ним предстала опухшая небритая рожа со свирепым вопросительным выражением. Скиталец, нисколько не смущаясь, отрывисто и невнятно пробурчал:
- Врача надо?
Рожа задумчиво прорычал и через минуту раздумий пропустил странствующего лекаря внутрь. В хибаре, состоящей из одной комнаты, царил полумрак, посреди неё дымила ржавая помятая прогоревшая буржуйка, слева от двери у стены стоял стол с длинной лавкой, заваленный старой посудой, над столом висел шкаф, заполненный кухонным барахлом, справа висели различные тряпки, выполняющие роль одежды и всякие примитивные орудия труда. У трёх оставшихся стен располагались три занятых людьми топчана. Рожа повёл рукой в их направлении и выдавил из себя звук, словно его тошнило.
Доктор снял с плеча сумку, поставил её на лавку и достал видавшие виды фонендоскоп и тонометр. Начал он с ближайшей койки, на которой лежала измождённая женщина средних лет. При приближении врача она села на топчане и спустила ноги. Она была одета в длинную линялую штопанную серую сорочку. Доктор пробурчал:
- Что?
Женщина пожала плечами. Врач измерил ей артериальное давление и недовольно поморщился. Попросил жестом поднять рубашку. Её тело было нечистое, обрюзгшее, неухоженное, всё в складках дряблой кожи. Врач фонендоскопом провёл аускультацию сердца и лёгких, по завершению махнул рукой, чтобы она оделась, вернулся к сумке, достал полиэтиленовый пакетик, заполненный высушенной травой, высыпал на стол из него пригоршню и пробормотал, обращаясь в пространство между женщиной и её мужем:
- Щепотка. Настой. Раз в день.
Он подошёл к следующему лежаку, на котором уже раздетый сидел испуганный маленький ребёнок лет шести с огромными синими глазищами, которые казались ещё больше из-за тщедушного чумазого тельца с выпирающими рёбрами. Врач осмотрел его впалую грудную клетку, выпирающий живот, послушал фонендоскопом, заглянул в органы ротоглотки и повернулся к роже, который внимательно и с опаской следил за всеми его манипуляциями.
- Рыбу. Надо.
Рожа только презрительно фыркнул, на что странствующий доктор никак не отреагировал. Он подошёл к последней пациентке. На третьей кровати под тряпьём лежала старуха с закрытыми глазами. Женщина подошла и раскрыла пожилую женщину, та очень тяжело с хрипами дышала. Доктор потряс её за плечо, она открыла слезящиеся веки, мутными глазами взглянула на пришельца и тут же обессиленно вновь их закрыла. Он при помощи женщины приподнял её дырявую вонючую рубаху, посмотрел на втяжение межрёбных промежутков, прослушал лёгкие, измерил давление и отрицательно покачал головой. Женщина вздохнула, прикрыла старуху и вернулась на своё место. Рожа рыгнул, врач повернулся к нему, поднимая фонендоскоп, но тот, зарычав, шарахнулся от доктора, как от чумного. Врач кротко пожал плечами, подошёл к лавке и принялся складывать свои причиндалы в сумку. Рожа в это время с оглядкой вытащил из-под первой кровати три ржавых небольших железки и передал их доктору, тот их также положил в сумку и кивнул на чернущий казан с варевом, греющийся на буржуйке. Рожа нехотя кивнул. Врач достал свой контейнер и протянул его хозяину, рожа черпаком бухнул в него две порции питательной жижи. В контейнере оставалось ещё место, человек взглядом попросил добавки, но рожа рыкнул и замахнулся на него черпаком. Доктор сложил еду в сумку и, не прощаясь, покинул затхлое сумрачное жилище.
Сразу же по выходу он направился в соседний домишко, но, как ни стучал, там не открыли. В следующем доме открыли сразу, но чуть не дали по шее. Он флегматично пошёл к другому. Однако сегодня больше услуги врача нигде не понадобились. Получив отказ в последней хижине, он покинул посёлок и направился дальше по жидкому асфальту. Однако из одной хибары его окликнули. Доктор развернулся и пошёл обратно. Высокая худощавая тётка, стоявшая у дверей, отчаянно махала ему, и он по возможности прибавил шагу. Внутри халупы на полу сидел воющий от боли мужик, держа в правой руке сломанную в средней трети предплечья левую. Кучка грязных детёнышей с дикими глазами в испуге забились в дальний угол. Доктор снял сумку, присел на корточки, достал из неё круглую палку, две небольших доски и несколько полосок ткани. Палку он сунул мужику в зубы, двумя руками вправил деформированные кости предплечья (отчего пострадавший чуть не перекусил палку, покрывшись потом), и зафиксировал предплечье между досочками тряпками. Ещё одной тряпкой он примотал левую руку, согнутую под прямым углом в локтевом суставе, к туловищу.
- Два месяца. Так. - Процедил он обескураженному мужику, выдёргивая палку у него изо рта.
Женщина протянула доктору маленькую бесформенную железку, он её принял и вышел.
Пройдя несколько часов, бродяга присел на пригорок, подзарядил планшет, включил музыку, начав сперва с той понравившейся, и принялся обедать заработанной баландой. Дорога, вернее её останки, давным-давно закончилась. Земля подсохла. Доктор бездумно слушал песни и медленно жевал:
"Бестолковая глупая жизнь,
И устроено всё в ней нечестно,
Энтропии везде механизм
Разрушает благие процессы.
Бестолковая глупая жизнь,
В ней уму, вероятно, не место,
И с вульгарностью норма слились,
Ставшей формой больного инцеста.
Бестолковая глупая жизнь,
Словно выдранная из контекста,
Всего смысла в ней - только плодись,
Ведь даны же инстинкты и чресла.
Бестолковая глупая жизнь,
Жрать других, не вставая из кресла,
В ней бесцельный природный каприз:
Прочих смерть - выживания средство.
Бестолковая глупая жизнь,
Все движения в ней бесполезны,
Даже если попал вдруг в шорт-лист,
То с юдоли плачевной не слез ты.
Бестолковая глупая жизнь,
Юность ей отдаёшь безвозмездно,
Не инферно и не парадиз,
Просто серая тусклая бездна.
Бестолковая глупая жизнь,
В развлечениях цель, а не средство,
Безысходный такой оптимизм -
Только ими в ночи не согреться.
Бестолковая глупая жизнь,
И прогресс в ней лишь ради прогресса,
И совсем уж избыточна мысль
Биомассе, которой здесь тесно."
Человек задремал без снов. Ему было всё равно. Ему давным-давно всё стало всё равно.
Продолжение следует...
