Так шли годы... Я рос, но не знал своего места, ни в семье, ни где либо за ее пределами.
Моим успокоением и отдушиной от всех привратностей жизни стало погружение в фантазийный мир собственного сочинения, или сочинения людей, умеющих складно составлять предложения, из потоков мыслей творческого ума.
Я погружался в произведения со всей душой, и сокрушался о том, что не могу передать в их власть собственное тело.
Я был храбрым пиратом, бороздившим бурные воды, меня обдувал морской ветер и высушенное, изрытое заломами лицо мое было всегда повернуто на встречу приключениям и опасностям. Я лихо правил кораблем и держал в подчинении команду из смелых, желающих несметных богатств матросов. Я кричал "На абордаж" и со всей безрассудностью кидался в бой, не щадя своей изувеченной шкуры. Я безудержно пил ром и раскидывал награбленное золото для собственной забавы. Я упивался горячительным напитками и своей отчаянной жизнью. Я веселился...
Я был Робин Гудом, спасителем бедных и грозой богатых. Я странствовал по лесам и как затаившийся зверь караулил королевскую карету, доверху наполненную слезами и потом бедняков. В моих руках покоились судьбы обеспеченных сверхмеры богачей и нищих, и я как справедливый судья и честный разбойник, отнимал у первых чуть больше весёлых дней, и дарил их, насытившимся печалями, вторым.
Я благодетельствовал...
Я был влюбленным рыцарем, томившемся, без ее благословенного взгляда и страдавшем от мучительной разлуки. Я вершил, храбрился, безрассудствовал, совершал подвиги ради ее одобрительно склоненной на бок головке и ласковой, прожигающей мое сердце улыбке.
Я любил...
Я был Дон Кихотом, до нормальности странным и до трусости отважным, оставляющим дальней дороге право решать, куда привезти. Я впадал во всевозможное передряги и жаждал приключений, а мой друг Санчо всюду неотступно сопровождал меня на своем молчаливом, в отличии от хозяина, осле. Я дружил...
Я был гвардейцем в преображенском полку. Служил родине, импературу и чести, за которую яро стрелялся на дуэлях. Моей матерью была отчизна, а любовницей беспощадная война.
Я боролся...
Там, я был всем...здесь ни кем...
В книгах и мечтах происходила вся моя бурная деятельность, весь всплеск эмоций и чувств, весь энергетический залп, все проявление живости, жизни...
Наружу, в изнуренный, одноцветно - вылепленный, оценочно - разделенный, неряшливо - скроенный, безповоротно - неразумный, мирок, я не допускал просачивания ни одного своего помысла, ни одного эмоционального порыва.
Я представлялся мертвым, для всех, кто не знал меня и не хотел узнать по настоящему.
Литература знакомила меня с окружающим миром, давала мне знания и провоцировала становление мечтательного ума. Она была моей успокаивающей матерью и наставляющим отцом, она была моим братом - защитником от нападок жестоких мальчишек, и моей женщиной, в лоне которой я мог раскрыться и почувствовать себя настоящим мужчиной.
Я фантазировал. Фантазировал без устали, без ограничений, без времени. Я не замечал, сколько проходило часов, сколько сменялось дней, сколько проплывало месяцев. Я не видел мир, мне было все равно, сейчас осень или весна, нужно ли надевать пальто или обойтись хмурым лицом. Да я вроде как жил, куда то постоянно ходил, что - то писал, учил, рассказывал. Это было моей необходимостью и это не было мной. Это был мальчик, тихий, спокойный, эмоционально флегматичный, читающий лучше всех в классе, но никогда не замечаемый, ни сверстниками, ни учителями. Какая то бесформенная серость, аморфность, тугодумность. Если бы кто - то обо мне задумался на секунду, то именно эти слова, каждый невзначай промотал бы, в своей заброшенной голове. Безусловно,
никто не смог бы описать мою внешность, мои задатки, мою уникальность. Их не было. Просто не было.
Существовало тело. Оно двигалось, иногда нескладно издавало звуки, но в целом все больше лежало, если его никто не трогал и ему никто не мешал.
А там внутри, в изрытом мукой мозгу кипела жизнь. Яркая, стремительная, оригинальная, жаждущая впечатлений, образов, идей, для обогащения опыта и превращения его в новые уникальные картины.
Словно помешанный живописец, я мазок за мазком писал свою очередную фантазию, я проживал ее каждой клеткой своей разоженной души, и она, истощенная и завершенная, сгорала в огне моего сердца, никогда не имея возможность разжечься и истлеть, за пределами разума.
Я никогда не расставался с фантазиями, потому что продолжением их безграничного обладания мной были сны.
Сны...Я изменял реальности с сладострастной любовницей- забытье, не упуская случая отдаться в руки ее безусловной любви, где я мог быть собой без навязанных предрассудков и сдерживающей порывы нравственности.
Так я и жил. Пока...пока не увидел её.
Продолжение следует...
Предыдущая глава