Федор Иванович, Наталья Николаевна!
Я глубоко сожалею что Ваше знакомство с спектаклем «Лавр» в театра МХАТ им. Горького не вызвало живого интереса и понимания этого события в театральном мире. Театральный мир как живой организм зависит от множества факторов — от зрителя, закулисной жизни, административных влияний, социальной среды вне театра. И как бы мы не представляли себе что актер это творческая личность выходящая на сцену и забывающая все что было вне ее, и существующая только своим талантом, актер это еще и человек остро чувствующий все происходящие события вокруг него. Актер это «лакмусовая бумага» ко всему происходящему и он выражает все что его окружает. Порой даже сам не осознавая до конца что он делает. И чем глубже талант актера тем бессознательней он существует и процессы его не регулируемы никак, даже режиссером. Я допускаю что Вы оказались в момент распада идеи худ. руководителя театра и напряжений между ним и театром, социаомом и руководством и это передалось актерам. Они словно окаменели, были деревянными. Это состояние оцепенения очень частое явление в театре, когда труппа актеров словно теряет своего вдохновителя и превращается в кукол.
Вы могли наблюдать именно такой момент. Вы стали свидетелями острой драматической ситуации в театре которая отразилась на сцене. Окаменение.
Я, со своей стороны, когда рекомендовал Вам эту постановку, был свидетелем генеральной репетиции, когда вера в идею режиссера и надежда на то, что зритель ее примет была настолько сильна, что захватила ту, немногочисленную публику из приглашенных, которые присутствовали на этом удивительном событии. Я поделюсь какими образами я раскрывался в ходе просмотра.
Вначале меня оторгало все — монументальность, повествовательность, рисованность всего происходящего. Я не не понимал почему в драматическом театре используют все этим приемы которые присущи в лучшем случае для кино, в худшем случае для...и вот тут меня осенило — это же народный театр, лубок. Именно здесь, в примитивном народном искусстве, на площадях, использовали такие повествовательные и изобразительные приемы для рассказа, а не для проживания. Да, сказал я себе, мы выросли на Станиславском и его психологическом театре, где зритель призван проживать событие, и потому жизнь на сцене для Станиславкого и для нас сегодня главный показатель театра. Но что было до Станиславского? — Волков и его мистерии, это придворный театра. А народный? народное искусство? конечно! ведь оно именно так и жило — куклами, изображениями, рассказами и былинами. Они рассказывали и показывали что было. Вот он главный ход – забытый и не узнаваемый современным зрителем — былинность и изображение. Прием призванный донести историю, а не событие, миф, а не реальность. Именно миф живет в повествовании и изображении. Миф в отличии от реальности не живое и пульсирущее качество, а вечный пересказ какого текста и образа.
В середине спектакля я еще и еще раз проверил этот режиссерский ход и понял, что был найдет очень верный прием для реализации этого произведения. И меня охватила тревога — сможет ли зритель это принять? Мы забыли и утеряли эту культуру. У нас давно нет площадных зрелищ, кроме концертов и митингов, у нас нас былинности, мы заменили ее короткими или длинными рассказами, мы живем современностью и хотим видеть в произведениях вопросы сегодняшнего дня, а вечность ушла в далекое прошлое. Мы живем эмоциями, а не трансцендентным переживанием. И если наши транцендетности и случаются в виде грез, то это очень лично и интимно наедине с собой, но не как коллективно и массово. На публике у нас социальный поворот приятия или оторжения, проживание коллективной трансцендентности нам не доступно, потому миф ущел в прошлое вместе с Богом, мистериями и искусством площадного события.
Мы стали людьми жизни, борющимися за себя или за свое место в обществе. Мир народного искусство забыт. Мы уже не народ. Мы общество, социум, или еще как то.
К концу спектакля я ощутил прорыв в душе. В зале было не много и все были из подготовленной аудитории и это произошло.
Теперь я пониманию, что когда приходит обычный зритель, и даже если вместе с ним и среди них оказывается зритель устремленный, то общее настроение зала соглашается с формулой — не узнаваемо и значит не понятно и не принято. Очень много зависит от того какой сегодня зритель в зале и такой будет спектакль. Конечно зритель формируется, конечно задачи театрального искусства менять зрителя из его повседневности в миры вечности через силу искусства. Но это сила таланта в простых людях — актерах, которые несмотря на возложенных на них труд, остается людьми с кровью, плотью. С кучей жизненных проблем, которые как бы они не скрывали под образами на сцене, они все равно себя проявляют. Главная проблема — скованасть и окаменелость театра в его драматической ситуации потери ориентиров — для кого все это и для чего.
Э. Баяков мощная личность, но в нем рядом с талантом художника живет и личность коммерсанта и его шаг в сторону Бузовой вытеснил и закрыл другие достижения. Такие ситуации бывают. Станиславский тоже отодвинул Мейрхольда, а тот создав альтернативу его психологическому театру — биомеханику, вытеснил его со сцена т.к. плакатный театр стал более понятным и принятым пролетариатом чем психологический от Станиславского. Эпоха. Театр в отличии от кино это время. Изменчивое и парадоксальное.